Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

С течением столетий человек обрел определенную независимость от своей апатии, достаточную для того, чтобы по собственному усмотрению принимать участие в групповом действии. Ущерб мог стать реальным, даже если лично он не страдал от него. Затем он научился запоминать прошлые события и в дальнейшем мог поступать по собственной инициативе и выбору, а не зависеть от раздражителей опасности или фактического повреждения. Тем не менее, у многих примитивных племен даже сегодня эта способность находится в зачаточном состоянии. Довольно часто мобилизация племени для выхода на тропу войны требует пантомимических танцев и постановок, даже несмотря на недавний и серьезный характер вражеских набегов. Для человека примитивной культуры, с его затуманенным сознанием, легче забыть жену, захваченную соседним племенем, или любимого ребенка, убитого волком, чем преодолеть собственную инертность. Он просто не в силах осознать — то есть, «сделать реальной» для себя — подлость врага, причинившего ему боль. Как только пантомима сделала ее реальной, он уже не может удержаться от мщения, как раньше был не в силах сбросить оковы безразличия и летаргии.
В подобных ситуациях, большая часть племени, рядовые члены, полностью зависимы от инстинкта самосохранения. Однако может найтись один человек, поборовший свою инертность и бессознательность. Искра сознания уже зажглась у знахаря либо вождя, которые призывают к танцу или собственной пляской побуждают других к действию. У них психическая модификация инстинкта прогрессировала дальше, и благодаря этому развитию действия рядового члена племени направляются в русло укрепления группового союза. Благодаря своему более высокому психологическому развитию и ясному сознанию такие люди становятся лидерами.
Согласованное действие отмщения за причиненное зло, особенно в Ситуации, не требующей немедленного внимания всей группы, подразумевает зарождение дружбы и преданности группе. Таким образом, вражда становится стимулом для формирования дружеских отношений. Дружба, развивающаяся в общине, которой угрожает общий враг, будь то голод или агрессивный сосед, основывается на идентификации членов группы с группой в целом. Группа реагирует как организационная единица: отдельный ее член уже больше не является обособленной сущностью, а слит с другими, и ценности группы становятся его ценностями. Одна овца в отаре очень похожа на всех остальных, как внешне, так и по своему поведению. Точно так же примитивное племя, гражданский клуб, религиозная секта и политическая партия состоят из ряда личностей, значение которых определяется группой, а не их индивидуальными специфическими качествами.
Там, где солидарность племени существенно необходима для выживания, для идентификации индивида с группой используются специальные приемы. По своему значению это прежде всего инициации в период наступления половой зрелости, во время которых, парней и юношей посвящают в секреты племени, после чего они становятся полноправными его членами. Испытания, через которые они должны пройти, также имеют своей целью разорвать их детскую зависимость от своих семей, предлагая взамен привязанность к группе как стоящую выше родства. Обряды, исполняемые в тяжелые времена, когда поселение находится в опасности, укрепляют узы членства и чувство племенной солидарности.
Идентификация с группой имеет вполне очевидные достоинства, но она несет с собой и некоторые недостатки. Так, единственные в своем роде качества индивида в группе неизбежно игнорируются или строго подавляются. Неминуемым результатом этого является торможение внутренней способности индивида проявлять инициативу и полная зависимость от группы в отношении поддержки, защиты и, еще в большей мере, морального руководства.
Естественно, идентификация индивида с группой и ее членами редко, если вообще когда-либо, бывает полной. Даже среди овец в отаре существуют индивидуальные различия; некоторые из них чем-то выделяются на фоне своих собратьев, и такие отличия обычно порождают конфликт. Мы даже называем бунтовщика «паршивой овцой». Те, кто жаждет конформизма, пытаются навязать его индивидуалистам, а последние, в свою очередь, борются за собственную независимость. Вследствие этой борьбы (возможно, не меж овец, а среди людей — наверняка) происходит дальнейшее обособление индивида от группы. Если один такой бунтарь объединится с другими, придерживающимися тех же убеждений, образуется вторичная группа. Этот процесс имеет склонность повторяться до тех пор, пока некоторые, не находя понимания у остальных, не отваживаются выступить в одиночку.
В ходе этого процесса более четко выступают индивидуальные отличия. Человек обнаруживает, что начинает отдаляться от других, даже от тех, кто во многих отношениях похож на него. Обособление может даже стать самоцелью, хотя часто и бессознательной. Такой мотив обычно стоит за бунтарством юности и склонностью спорить у взрослых, многие из которых вступают в дискуссию просто для того, чтобы высказать собственную, отличную точку зрения, а не для того, чтобы убедить своих оппонентов или чему-либо научиться у них. Сходная потребность в разъяснении может мотивировать индивида, вступающего в спор не по поводу идей, а по поводу действия или позиции, затрагивающих его эмоционально, хотя он может совершенно не осознавать природы своего бессознательного мотива — а именно, побуждения обособиться от кого-то, кто слишком близок к нему или оказывает на него слишком сильное влияние. Цель — найти себя, собственную уникальность В современные времена акцент на это и его обособленность привел к индивидуализму, ошибочно принимаемому за индивидуальность и повлекшему за собой значительное ослабление уз, связывающих человека с соплеменниками. Этой ложной обособленности всегда бросается вызов, когда группа или нация вступает в войну: тогда она отметается и индивиды снова должны слиться в коллективное единое целое, воссозданное для достижения общей цели. Каждый человек сближается с другими благодаря общим переживаниям, страданиям и жертвам. Результатом является глубокое, доставляющее удовлетворение ощущение единства. В своей преданности группе и делу, выходящему за рамки личных амбиций, даже ничтожный человек может пренебречь заботой о собственной безопасности и комфорте. В этом случае бескорыстность, отвага и героизм занимают место себялюбия и эгоизма.
Таким образом, примитивный инстинкт самосохранения, приводящий к враждебности и конфликту, может стать движущей силой, позволяющей индивиду порвать детские узы, связывающие его с семьей, и разорвать традиционную связь с группой, в которой он родился. Он может даже помочь ему освободиться от влияния референтной группы, обособиться от нее. Сделав это, человек должен самостоятельно встать перед лицом мира. Эта задача настолько трудна, что совсем неудивительно, когда при встрече с первой же трудностью он стремится назад, к безопасности группы. Если бы вследствие выпустившего его на волю конфликта дверь обратно не оказалась бы закрытой, то его триумф мог стать всего лишь пирровой победой. Но, отделившись в результате конфликта от группы, он не может вернуться, не отказавшись от притязания на собственную индивидуальную точку зрения и не подчинившись закону большинства. Он вынужден нести свой крест дальше.
Можно было бы ожидать, что, оставив всех оппонентов позади, он обретет покой. Ибо рядом уже нет противоречащих ему семьи или группы. Однако он слабо осознает реальную суть проблемы. Верно, что он завоевал право следовать своей собственной дорогой. Но как только между ним и теми, чей контроль он отверг, окажется приличное расстояние, он обнаружит, что в действительности не одинок. В нем просыпается «второе Я». Что-то внутри него начинает озвучивать групповую позицию, которой он так усиленно противостоял. Возникает необходимость снова разрешать конфликт, но уже не как внешнее противостояние, а как внутреннее противоречие. Групповой дух присутствует в нем в той же мере, что и в других членах общины, и для того чтобы он смог обрести свою индивидуальность, ему необходимо бороться с этим внутренним коллективным импульсом.
Антуан де Сент-Экзюпери в своем произведении «Ночной полет» описывает внутренние переживания молодого французского летчика во время последних страшных дней Французской кампании. Лишенная иллюзий и несколько пресыщенная позиция студента университета 30-х годов отдаляла того от окружающих. Он был довольно одиноким молодым человеком, ощущавшим себя выше среднего гражданина. Когда основная часть армии отступила, а его эскадрон остался позади для выполнения никому не нужных разведывательных полетов, все ценности знакомой жизни исчезли. Эмоциональный горизонт сузился до существования горстки товарищей, которые были отрезаны от остального мира, как если бы находились на другой планете. И в таких условиях герой наконец почувствовал эмоциональное единство с группой.
Эта идентификация заглушила неловкий эгоизм молодого интеллектуала. Впервые в своей жизни он был неотъемлемой частью целого, чего-то большего и более значительного, чем он сам. Его цинизм рассеялся. Он обнаружил, что любит этих людей и к своему немалому удивлению понял, что его, как никогда ранее, принимают за своего, и не только' друзья, но и семья простого фермера, у которого он жил. Во время последнего полета он сделал еще один шаг вперед в собственном духовном развитии, так как в эти памятные часы над облаками, наедине с самим собой он увидел, что дух группы лишь служит примером ценностей человечества. В действительности их следует искать не в группе, а в самой сущности каждого человека: именно они делают его человечным. Это качество представляет собой надличную величину, присущую каждому, но тем не менее не являющуюся ни личностью, ни эго. Скорее, это — искра жизни в человеке, нечто божественное и вместе с тем в высшей степени человеческое. В своем уединенном размышлении, в своем ощущении полного одиночества, которые Сент-Экзюпери передает таким простым и убедительным языком, молодой пилот коснулся восприятия того, что Юнг называет Самостью, центром сознания, выходящего за пределы эго Таким образом, оппозиция и мотив самозащиты могут обеспечить импульс, необходимый для осуществления обособления от группы, и привести к открытию уникальности индивида. Тем самым инстинкт самосохранения с его семенами войны и потенциальной возможностью уничтожения всего рода человеческого демонстрирует способность функционирования в новой области, и теперь его сила переключается на поиск высшей ценности в человеческой психике. В результате такого поиска могут быть трансформированы примитивные, первобытные силы, до сих спор спящие тревожным сном за цивилизованной маской современного человека.
Историческая эволюция этого инстинкта проходила через ряд довольно ясно очерченных этапов. Кое-где некоторые индивиды, также как и небольшие группы людей, обретали способность к самоконтролю и разумному действию и тем самым поднимались над общим уровнем почти рефлекторной реакции на опасность или повреждение. Аналогично, большие группы постепенно учились управлять своими реакциями, и постепенно даже целые народы согласились признать некоторую дисциплину и контроль.
Особенно трудной представляется трансформация инстинкта агрессии, возможно, потому, что, в отличие от голода, он неизбежно использует примитивные средства для своего удовлетворения. Во время еды один индивид не обязательно попирает права другого, тогда как борьба, даже в целях самозащиты, включает механизмы как защиты, так и агрессии. Несмотря на это, данный инстинкт претерпел существенную модификацию.
В модификации инстинкта самосохранения участвовали те же самые факторы, что сыграли столь важную роль в укрощении человеческой жадности, а именно: социальная необходимость и религиозные влияния. По мере того, как давление этих двух сил оказывало свое характерное действие, инициирующее и облегчающее психическую модификацию, инстинкт все больше и больше подпадал под контроль сознания. Он стал, или как будто бы стал, менее произвольным и навязчивым. Продвижение вперед было неуверенным и часто замедлялось вспышками примитивных реакций, регрессивная направленность которых снова и снова угрожала уничтожить все, что цивилизация ценой больших усилий отвоевала у неосвоенных пространств бессознательной психики.
Повсюду, где люди живут группами, примитивная вспыльчивость и воинственность всегда будет представлять опасность для жизни группы. Чтобы община не была истреблена междоусобным насилием, необходимо изыскать определенные меры. В этом и состояло главное предназначение постепенно развивающихся социальных ограничений и запретов. В ходе столетий они набирали силу и адаптировались. По мере возрастания численности и усложнения организации группы эти инструменты укреплялись и приобретали престиж. Хотя эти меры привели к тому, что агрессивность в определенной степени действительно была обуздана, инстинкт самосохранения оказался в исключительной степени устойчивым. Развитие взаимной терпимости в группе создало подобие культуры и благоразумия, которые зачастую оказывались в высшей степени обманчивыми. Ибо члены группы, сдерживаемые страхом наказания и неодобрения со стороны своих собратьев, на людях могли соблюдать действующие законы и установившиеся обычаи, тогда как в глубине души или даже в поступках наедине с самим собой продолжали руководствоваться старым примитивным инстинктом. Большинство членов группы в психологическом отношении находятся ниже уровня развития, представляемого групповым идеалом и законом, хотя некоторые из них могут стоять и выше коллективного стандарта. Таким образом, нередко существует значительное расхождение между видимым уровнем цивилизации в общине и степенью действительной трансформации инстинкта.
Это расхождение между общепринятым поведением и реальностью, скрывающейся за фасадом цивилизации, помимо прочего, маскируется существенным различием в правилах поведения, затрагивающих отношения индивида в собственной общине, с одной стороны, и, регулирующих отношения между различными группами, — с другой. Сдержанность индивида в своей общине обычно развивалась более быстро, и правила, регулирующие его поведение, были более строгими, чем соответствующие законы, определяющие поведение одной группы по отношению к другой. Человек научился уважать права своего брата задолго до того, как признал, что и чужак также обладает какими-то ни было правами. Например, индейцы кроу ранее считали, что воровство лошадей у соседнего племени — это всего лишь развлечение, предаваться которому можно при каждом удобном случае, даже несмотря на то, что в своих деловых отношениях друг с другом они научились быть безупречно честными. Во многих общинах воинственный дух считается высоким моральным достоинством группы еще долгое время после того, как он отвергается в качестве идеала для индивида.
В условиях стресса даже цивилизованные индивиды, как уже отмечалось, часто регрессируют к первобытной манере поведения. Существует множество примеров, иллюстрирующих возврат к насилию и убийству отрезанных от цивилизации и поэтому оказавшихся вне сдерживающего влияния закона и общественного мнения людей. Следует лишь вспомнить хорошо известную историю о команде корабля, высадившейся на необитаемом острове Питкэрн. Ссоры едва не привели к гибели всех его членов, несмотря на очевидный для всех факт, что большая группа имеет больший шанс выжить. В качестве противопоставления этому служит в равной мере убедительная иллюстрация подлинного внутреннего развития Адамса, человека, который в конечном итоге сплотил и образумил остатки этой несчастливой группы. Даже сегодня обитатели Питкэрна славятся высоким уровнем социальной культуры и поведения, поддерживаемых исключительно их собственной честностью, а не силами полиции. Немалое психологическое значение имеет тот факт, что единственной имевшейся у Адамса книгой, на которой основывалось воспитание как детей, так и взрослых, оказалась Библия, ибо религиозный фактор играет весьма существенную роль в укрощении и модификации инстинкта самосохранения.
На заре человечества, так же как и у младенцев в наше время, реакцией на повреждение является чисто инстинктивный рефлекс; это реакция тела, а не разума или сознательного намерения. Если судить по наблюдениям за животными и детьми, то поначалу эта реакция не сопровождается тем психологическим явлением, которое мы называем ощущением. Но когда инстинкт начинает модифицироваться, рефлекторная реакция меняется на эмоциональную; то есть теперь это физическая реакция с оттенком ощущения.
Ощущение признается как присущее в некоторой степени самому человеку. Физиологическая реакция протекает в человеке, но не воспринимается как «принадлежащая ему самому». Физиологические реакции, имеющие явно эмоциональный характер, могут протекать без какого-либо сопровождающего сознательного ощущения. Когда человека «тошнит от чего-то», или он «выходит из себя», или «чувствует, что у него засосало под ложечкой», — что указывает на отвращение, гнев или страх — иногда возникает впечатление, что все это происходит с кем-то другим. Затем, когда реакции достигают определенной силы, цитадель сознания оказывается покоренной, человека охватывает эмоция, и он вынужден подчиниться ей, хочет того или нет.
У некоторых людей эта одержимость эмоцией может возникать без осознания того, что происходит с ними. В одно мгновение индивид выглядит внешне спокойным и хладнокровным, а в следующее — уже не контролирует себя: в нем говорит и действует эмоция, которую едва ли можно признать как свою собственную. Однако другие осознают вздымающуюся внутреннюю волну эмоции и, хотя полностью контролировать ее не способны, по крайней мере, могут удержаться от совершения непоправимого поступка для поспешного выхода из этой ситуации. В особенности дети, у которых сдерживающие нормы цивилизации еще слабо развиты, почувствовав смятение, бросаются бежать из комнаты, чтобы разобраться во всем в одиночку. В этих случаях эго, сознательное Я, пытается удержать контроль над «вторым Я», той психической силой, что угрожает захватить сознание.
Человек примитивной культуры принимал «второе Я» за бога или демона, вселившегося в него, и мы до сих пор употребляем аналогичные выражения для объяснения этого. Мы говорим: «Он действовал как одержимый», или «Я не знаю, что на него нашло». Мы склонны снисходительно относиться к одержимостям подобного рода, как если бы это были естественные явления, — возможно, неприятные, но неизбежные. Конечно, когда человек сам оказывается жертвой наплыва примитивного либидо, он не считает себя полностью ответственным за свои действия. Именно потеря самоконтроля представляется извинением эмоциональной вспышки. Насильственное действие оправдывают такими словами, как: «Я был не совсем в себе», или «Когда он мне это сказал, я обезумел», или «Когда я ударил его, то едва ли понимал что делаю».
Но вместе с тем, когда сознательное эго обретает способность контролировать или подавлять эти инстинктивные реакции, его влияние становится преобладающим в психике, и человеку приходится брать на себя все большую ответственность за собственные эмоции: индивид вынужден признавать, что это его собственный гнев или страх вызвали взрыв. Если, несмотря на все старания преодолеть эмоции, он остается подвержен приступам, не контролируемым эго, то признается, что при определенных обстоятельствах может испытывать неподвластные человеку гнев, страх или ненависть — непреодолимые влечения демонической энергии.
Для определенной стадии психологического развития характерно проецирование этих, исходящих от безличной части психики эмоций, на внешнее для человека существо. На этом уровне вместо того, чтобы признаться в одержимости демоном, человек говорит, что это разгневался Бог. Таким образом он игнорирует собственную ответственность за ярость, ибо превращается просто в инструмент, избранный Богом для выражения божественного гнева.
«Мне отмщение, и аз воздам, — говорит Господь» — эти слова были сказаны пророком бога войны, прикрываясь именем которого, израильтяне провели множество сражений. Их учили, что гнев принадлежал Богу и что их собственная месть в действительности — это отмщение за нанесенные ему обиды.
«Выстройтесь в боевой порядок вокруг Вавилона; все натягивающие лук, стреляйте в него, не жалейте стрел, ибо он согрешил против Господа.
Поднимите крик против него со всех сторон: он подал руку свою; пали твердыни его, рушились стены его, ибо это — возмездие Господа; отмщайте ему; как он поступил, так и вы поступайте с ним»j.
Этот боевой клич подразумевал призыв к отмщению за нанесенные Господу обиды, но гнев народный, несомненно, обострился страданиями, которые довелось вынести самим евреям. Их приписывание гнева Богу было не более чем рационализацией или предположением, что Господь также переживает те эмоции, что бурлили внутри них; то есть, они проецировали демонические эмоции на внешнюю по отношению к ним божественную фигуру. Они сотворили Бога по своему образу и подобию.
Но когда мы подходим к христианской вере, пройденным оказывается еще один шаг. Павел пишет своим новообращенным в Риме:
«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: "Мне отмщение, и аз воздам, говорит Господь".
Итак, если враг твой голоден, накорми его: если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья.
Не будь побежден злом, но побеждай зло добром»3.
Бог все еще представляется как пребывающий вне психики; более того, персонификация продвинулась на шаг вперед. Именно на этой стадии предполагается, что Господь один, без содействия человека, ниспошлет надлежащую кару на тех, кто ослушался божественных законов. Эта смена позиции шла рука об руку с появлением идеи беспристрастного правосудия или закона. Человек уже больше не мог не считаться ни с чем, кроме собственного мнения: теперь над личным впечатлением и суждением возвышался закон. Способность каким-либо реальным образом подчиниться суду закона подразумевает контроль инстинктивных и спонтанных реакций, на достижение которого, должно быть, потребовались столетия. И действительно, в каждом из нас власть цивилизованного человека над примитивным все еще столь ненадежна, что приходится постоянно переживать реальные физиологические реакции, присущие неистовому гневу, тогда как сознательные мысли, слова и суждения остаются вполне уравновешенными и под полным контролем. Кто не ощущал себя физически «пылающим» от оскорбления, открытое возмущение которым нельзя представить даже в воображении, или мысленно не сжимал кулаки во время внешне совершенно миролюбивого спора?
При физической опасности даже самые отважные могут заметить, что их тела действуют, находясь во власти малодушного страха; это влияние может быть настолько выраженным, что индивид вынужден иногда на мгновение уступить ему. В то же самое время его разум будет оставаться ясным, и как только физиологическая реакция утихнет, он сможет сделать все необходимое для того, чтобы справиться с кризисом, совершенно игнорируя личную опасность. Таких людей ни на мгновение нельзя обвинить в трусости, тем не менее их физиологические реакции являются формой примитивного и неуправляемого ужаса. Можно даже сказать, что их мужество более высокого порядка, чем отвага менее чувствительных людей, не так остро переживающих воздействие страха.
Согласно традиционному воспитанию, сильные эмоции требуют подавления или сознательного контроля. В цивилизованных странах всех детей обучают управлять как своими действиями, так и эмоциями. Этот урок усваивается с различной степенью успешности, однако в определенной мере он познается всеми. В действительности некоторые люди настолько искусно скрывают свои инстинктивные реакции (не только от окружающих, но и от самих себя), что именно самоконтроль подвергает их другой опасности. Ибо с ослаблением внутренних барьеров при снижении порога сознания (вследствие усталости либо употребления алкоголя или иного наркотика) и с исчезновением внешних ограничений в результате изменений в окружающей обстановке подавленные реакции могут вырваться наружу и оказаться вдвойне деструктивными — именно потому, что данный индивид совершенно не осознавал их существования.
Если такое может происходить у современных людей, то насколько более серьезной, должно быть, была опасность на заре цивилизации? На самом деле значительная часть энергии человека столетиями уходила на борьбу с компульсивными эмоциями и управление ими. В некоторых цивилизациях необходимость самоконтроля была столь настоятельной, что проявление вообще какой-либо эмоции означало потерю престижа. В других — вся культура базировалась на военной дисциплине: национальным героем был воитель, а черты воинственного духа представляли социальный идеал. Примером такого военизированного государства служит древняя Спарта. Это название до сих пор остается синонимом позиции абсолютной стойкости и самоконтроля. Римская империя также в значительной степени строилась на милитаристском идеале. Некоторые из племен американских индейцев, например, ирокезы, основывали всю свою мораль на войне и ее дисциплине, этим объясняется упадок, постигший их, когда белый человек лишил воинов-ирокезов возможности выходить на тропу войны. Совсем недавно в Германии и Японии кадровые военные занимали элитное общественное положение; превыше всего ценились такие качества, как: повиновение, дисциплинированность и пренебрежение во имя военных целей всеми остальными ценностями, включая даже саму жизнь.
Утверждалось даже, что периодические войны необходимы для духовного здоровья нации, в связи с благотворным влиянием военной дисциплины на человека. Военная подготовка не только может превратить одержимого кровожадным демоном примитивного человека в воина или рыцаря, но и преобразовать ленивого и потворствующего своим желаниям юношу в бдительного и полагающегося на свои собственные силы гражданина. Кроме того, когда люди вместе противостоят общей опасности и их безопасность зависит друг от друга, формируются особого рода товарищеские отношения, имеющие высокую моральную ценность; ибо личная выгода и безопасность переносятся на второй
план, а люди сплачиваются настолько, как не под силу их сплотить никакому иному человеческому переживанию. К тому же общая опасность и преданность общему делу, порождаемые войной в не меньшей степени, чем крайней нуждой, побуждают народ к новым усилиям. С энтузиазмом осуществляются давно просроченные социальные реформы, а научные исследования обретают новую жизнь. Как правило, заметно повышается даже уровень рождаемости. Кажется, будто бы жизнь нации обновилась благодаря высвобожденным войной психическим силам.
Тем не менее для того чтобы люди могли жить вместе в деревнях или племенами и сотрудничать с целью самозащиты, с самого начала цивилизации было очевидно, что для обуздания примитивного негодования и убийственного гнева требуется нечто большее, чем дисциплина воинского соединения. Ибо после своего пробуждения инстинкт убивать может продолжать действовать автономно, постоянно отыскивая новые жертвы как среди врагов, так и меж друзей. Поэтому по всему миру встречаются сложные обычаи, регулирующие как войны, так и ссоры между индивидами.
Например, некоторые племена в добавок к rites d'entree(ритуал входа), предназначенных поднять боевой дух воинов, практикуют после сражения rites de sortie(ритуал выхода)4; при этом говорится, что, однажды отведав крови, копье жаждет ее снова и не тревожится о том, кого оно убьет. Поэтому, когда молодые воины возвращаются с тропы войны их не чествуют как героев и не позволяют расхаживать по деревне, демонстрируя окровавленное оружие. Вместо этого их разоружают, изолируют в хижинах за деревней, дают слабительное или устраивают горячее купание, кормят хлебом и водой до тех пор, пока дух войны не оставит их и они снова не станут самими собой. Затем воины возвращаются в деревню в смиренном настроении, и опасность кровопролития предотвращается.
Такие сдерживающие ограничения агрессивных инстинктов человека, заложили основу для крайне важного культурного развития, начиная с десятого века и пять столетий спустя. Это развитие связано, главным образом, с обретением контроля над воинственным духом и агрессивным инстинктом. Фактически эта эпоха называется «веком рыцарства» — из-за культурных достижений, явившихся результатом особого воспитания мужчин в отношении применения оружия. В то время уважались эмоции, порождающие ссоры между индивидами, и войны между группами. Для управления этими эмоциями без их подавления была разработана сложная система. Они действительно служили подлинным источником храбрости и отваги, столь высоко ценимых и так необходимых для группового выживания в условиях беспокойного положения в Европе того периода.
Примерно с наступлением половой зрелости подростки семей из высшего общества начинали обучаться в школе рыцарства. Если они усваивали мастерство владения не только оружием, но и самими собой, собственными эмоциями, то по истечении юношества их посвящали в ряды рыцарей, составлявших элитное сословие. Добиться рыцарского звания считалось большим достижением; кроме ознаменования вступления в период зрелости оно имело особое духовное значение.
Психологическое движение, частью которого являлось средневековое рыцарство, сопровождалось глубоким изменением в отношениях между полами. Мужчины стали искать нового типа близости с женщинами. Женщина из биологического объекта — источника сексуального удовлетворения, матери и хранительницы очага — превратилась в фокус новых, необычных эмоций. В мужском мышлении заметная роль теперь отводилась романтической любви. Рождение этой новой приверженности к «прекрасному полу» шло рука об руку с развитием подобающих мужчине рыцарских качеств. Связь между этими двумя идеалами хорошо видна в литературе той эпохи — кельтском «Мабиногионе», родственном Артуровом цикле и ранних французских романах, таких как Аи-cassin et Nicolette(.*Окассен и Николетта (фр.). — Прим. Перев) Интересно отметить, что немного более раннее произведение Chanson de Rolan (Песнь Роланда (фр.). — Прим. Перев) является рыцарской эпической поэмой, почти полностью посвященной ратным подвигам и дружбе товарищей по оружию, в которой практически отсутствует тема «прекрасной дамы».
Связь между выучкой и управлением воинственным инстинктом, с одной стороны, и началом романтической любви, с другой, не случайна. С психологической точки зрения, мужчина перестал быть просто марионеткой бессознательного, а в определенной мере превратился в хозяина собственной судьбы. Сформировалась психическая функция, содержательно связывающая его сознательную личность с теми темными источниками психической энергии, во власти которых он находился ранее. Эту психическую функцию осуществляла его неведомая, вторая половина, его неотъемлемая женская часть, или душа, названная Юнгом анимой5. Основной духовной потребностью мужчины стало знакомство с этой «прекрасной дамой», освобождение ее из лап дракона или тирана — символов необузданных влечений — и служение ей. Естественно, он не мог непосредственно наблюдать этот процесс, который зародился от культурного движения, явления, протекавшего в бессознательном сотен людей и формировавшего сам дух того времени. Индивид всегда представляет бессознательные события в душе в проецированной форме, его внимание привлекает и приковывает к себе внешнее явление, черпающее очарование из бессознательной энергии, которую оно символизирует и отражает. Душа мужчины, его анима, появилась, когда ему удалось отделить себя от полной идентичности с бессознательными побуждениями. Будучи по своему характеру женской, она проецировалась на реальную или воображаемую женщину, и таким образом персонифицировалась .
Когда отдельный мужчина оказывался перед опасностью быть вновь ввергнутым в более примитивное состояние, его анима казалась угрожающей. Тогда он видел женщину бесстыдной или сатанинской. Но по мере того, как ему постепенно удавалось разрушить идентификацию с собственными компульсивными инстинктами, анима изменялась и представлялась в желательном облике. Затем проекция падала на женщину, казавшуюся желанной. В своей замкнутости, в тонкой привлекательности своей несхожести, в отличие от мужчины, женщина несла некоторую часть маны, чар, таинственной силы, сопутствовавших слепой страсти нецивилизованного мужчины. Женская привлекательность, очаровывающая мужчину, теперь помогала ему в борьбе с варварскими элементами своего естества. Ради прекрасной дамы он был готов на любую муштру, какой бы суровой она ни была; или отправиться на поиски приключений во имя «destressed damsel» (Букв. девица, снимающая стресс (фр.) — Прим. Ред), которую, по крайней мере в легендах, он непременно спасал. Мы, с нашим более глубоким психологическим чутьем, понимаем эти поиски приключений как путешествие во внутренний мир в поисках собственной души, постоянно ожидающей появления героя.
Интерес всего общества сосредотачивался на подвигах представителей элитного рыцарского сословия. Они выстраивали свою жизнь, так сказать, ритуально, жили не только для самих себя, но и для группы в целом. Их отделяли от остальных для того, чтобы они смогли выполнить этот императив жизни. Личную месть заменили турниры и дуэли, которые проводились и выигрывались в присутствии всей общины. Рыцарю не разрешалось реагировать на зло немедленным возмездием: это считалось варварским и недостойным поведением. Он должен был ждать возможности назначить время официальной встречи со своим обидчиком. Но даже во время самой встречи противники не имели права бросаться в скандальную схватку, а должны были сдерживать себя и действовать согласно предписанным нормам, под руководством судей. Постепенно мастерство сражающихся стало приобретать большее значение, чем количество физических увечий, которые они могли нанести друг другу с помощью одной только грубой силы. Друзья бросали один другому вызов на турнире, чтобы узнать, кто из них лучший. Соблюдение правил стали называть «честной игрой». Смертельный бой теперь стал игрой!
Во времена рыцарства, когда турнир занимал такое важное место в образовании и воспитании мужчин, а также в укрощении их инстинкта самозащиты, подчинение правилам и соблюдение ритуала стало целью само по себе. Эта цель вклинилась между сражающимися и их непосредственным намерением убить друг друга. В результате примитивное влечение инстинкта было отклонено от его первоочередной цели и нашло, по крайней мере частично, удовлетворение в другой области. Этой модификации способствовали правила, регулирующие рыцарское противостояние. Во-первых, между нанесением оскорбления и возмездием протекало определенное время, в течение которого страсти угасали. Во-вторых, после того как акцент переместился на мастерство, несомненным преимуществом обладал более хладнокровный из противников. Когда первостепенную роль играет грубая сила, эмоция полезна, ибо она придает мощь удару, но дело оборачивается совершенно иначе, если победа зависит от ловкости. Человек, держащий себя в руках и не выступающий беспомощным рабом собственной страсти, имеет преимущество над менее тренированным противником.
Когда схватка проводилась на открытом турнире, в игру вступала побочная цель. Часть внимания сражающегося переключалась с усилия нанести своему противнику повреждение на желание угодить зрителям, играя роль идеального воина во всех ее деталях. Таким образом, удовлетворение его гнева и желания отомстить осуществлялось на ином уровне. Оскорбленный или обесчещенный рыцарь в одинаковой мере ощущал себя восстановленным в своем положении как через одобрение общества, так и через пролитие крови противника. Позднее это общественное одобрение стало считаться достаточным удовлетворением, даже если побежденный противник получил лишь незначительное ранение или вообще остался невредимым, но терял свой авторитет.
Осуществившуюся таким образом трансформацию инстинкта самозащиты иллюстрируют легенды «Мабиногиона» и всего Артурова цикла. Вместо сражения исключительно ради отмщения за физический или материальный ущерб, мужчина борется, дабы защитить собственную честь или восстановить свое доброе имя в глазах дамы, представляющей идеал женственности. Эти цели отражают более возвышенные аспекты устремлений эго. Или же отвага мужчины посвящалась более обезличенному образу, такому как: Гроб Господень или Чаша Грааля, — ради которых многие рыцари Средних Веков рисковали собственной жизнью. Ибо для них они являлись символами бесценного значения, превосходящими даже требования их личной безопасности и чести.
Мы не можем знать, насколько эта перемена оказалась действенна в мужчине средневековья на самом деле. Легенды о рыцарях Круглого Стола, несомненно, — либо идеализированные, либо полностью вымышленные описания. Однако, отражая смену идеала того времени, они служат веским свидетельством протекания реальной психологической трансформации. Отдельные люди, возможно, и не достигали героического уровня, приписываемого рыцарям короля Артура. Однако поколения людей, которые передавали из уст в уста или даже сочиняли подобные легенды, свидетельствуют о способности человека мысленно представить такую модификацию инстинкта и восхищаться ею. С тех пор само слово «рыцарь» обрело новое значение. Оно больше не означает просто воина или солдата. Такие понятия, как «рыцарская доблесть» и «рыцарский поступок» — по сей день отражают преданность надличному мотиву.
Первый урок, который должен был усвоить претендент на рыцарское звание, — это преодоление самого себя. Идеал самообладания и обязанность преодоления животного инстинкта в собственном характере представлены также в ритуале испанского боя быков. Каким бы жестоким и отвратительным, по мнению большинства жителей Запада, этот пережиток варварского века ни был, тем не менее, он весьма поучителен, ибо демонстрирует, что символ, обладающий in potentia всеми факторами, необходимыми для укрощения примитивной энергии, все же может не вызвать никакого изменения в психологии ни участников ритуала, ни наблюдателей, так как остается просто обыкновенным зрелищем. Если бы все воспринималось как символическое действие, то, вероятно, драма арены для боя быков смогла бы инициировать внутреннее покорение животного инстинкта и перемену в бессознательном испанского народа.
Бык, крупнейшее, сильнейшее и опаснейшее из одомашненных или полуодомашненных животных, символизирует полудикие, лишь отчасти укрощенные инстинкты и страсти человека. Ритуал начинается с процессии, в которой бык, увешанный гирляндами цветов, занимает почетное место. В былые времена быка обожествляли, и здесь также воздается должное его неукротимой силе и необузданной энергии, которые признаются как сверхчеловеческие, даже божественные.
Когда бой начинается, быка атакуют сперва пешие противники, а затем всадники, но им не удается одолеть животное. Этим демонстрируется его превосходство над рядовым человеком, собирательным человеком; то есть, инстинкт признают более сильным, чем эго. Наконец появляется матадор, герой, один и пеший. Он служит олицетворением героического качества человека и его задача состоит в том, чтобы выступить против разъяренного быка и победить. Но это не обычное убийство, не забой опасного зверя. Это — ритуальное действие, и матадор должен исполнить ритуал во всех его деталях даже с риском для собственной жизни. Быка необходимо убить особым образом; всякий матадор, неаккуратно и неумело расправившийся со своим противником, будет освистан и выдворен с арены. Его задача заключается не в том, чтобы забить животное, а продемонстрировать особую позицию по отношению к нему: ибо бык — это носитель или символ надличностной ценности — сущности, являющейся одновременно слепой эмоцией и богом — и через его смерть человек освобождается от влияния собственных страстей.
Большинство людей, посещающих бои быков, совершенно не осознают происходящего перед их глазами, хотя само действие захватывает и волнует, заставляя полностью отключиться от реальности. Очевидно, оно затрагивает глубоко залегающий в бессознательном корень, насыщенный жизненной силой и энергией. В случае правильного понимания эта символическая драма, несомненно, имела бы глубокое психологическое влияние. Когда такая драма разыгрывается без понимания, она низводит до звероподобного состояния как актеров, так и зрителей, выступая просто дозволенным потаканием грубой и животной жажде крови.
Однако, если бы бой быков воспринимался как символическое отображение вековой потребности человека одолеть собственный животный инстинкт, то реальный поединок стал бы ритуальной драмой. В этом случае бой мог стать переживанием, помогающим человеку понять, что он должен контролировать свой слепой компульсивный инстинкт и освободиться от его господства. Подобная трансформация соответствовала бы развитию ритуалов спасения во многих религиях. Обычно такие обряды имеют своей первоосновой древние жестокие жертвоприношения, аналогичные бою быков. Ибо матадор служит символом того, что лишь героическим усилием, даже героической позицией, человек может успокоить свои страстные влечения. Если он способен сохранять спокойствие и самообладание даже в порыве собственного гнева и при пробуждении звериных инстинктов, то, возможно, он окажется их достойным противником, невзирая на значительно большее количество энергии в их распоряжении, по сравнению с тем, что доступно его новообретенному эго-сознанию. Мастерство, самодисциплина и ритуал или религиозная позиция — вот факторы, которые склоняют чашу весов на его сторону.
Этот аспект ритуального сражения с животным обыгрывался и на древнем Крите, где плененных юношей, мужчин и девушек обучали «играть» с быками и в конце концов убивать для демонстрации власти дисциплины над слепым инстинктом, представляемым быком. Такое ритуальное жертвоприношение представлено на рис. 4. Изображение воспроизводится с золотой шаровидной печати, найденной в микенском захоронении возле Фисбы (город в Беотии).

Рис. 4. Критское жертвоприношение быка
Когда в процессе психологического анализа индивид сталкивается с проблемой укрощения мощных инстинктов, вновь пробудившихся вследствие конфронтации с его тенью", эта проблема может быть представлена в сновидениях как схватка с сильным диким зверем. Одной современной женщине, столкнувшейся с проблемой такого рода, приснилось нападение свирепого быка на первобытного человека. Завязалась отчаянная борьба, но в конце концов человек убил быка ударом под лопатку — так, как в давно минувшие времена ритуально убивали быков на Крите, (см. вкладную иллюстрацию П.)
Существует множество легенд и сказаний, как и реальных исторических событий, иллюстрирующих становление такой героической позиции. Очень поучительный пример — поединок между Давидом и Голиафом. Армии израильтян и филистимлян стояли лагерем друг против друга, и день за днем Голиаф, огромного роста и силы великан, выходил от филистимлян и бросал израильтянам вызов: выставить своего воина для схватки с ним один на один. Исход поединка решал все сражение, хотя, согласно обычаю того времени, битва должна была продолжаться до последнего, с тем чтобы победитель уничтожил поверженного врага и разорил его страну. Дети Израиля исполняли свой священный долг, к которому призывал голос Иеговы, воинственного Бога, воплощавшего бессознательные побуждения народа.
лишь недавно с оружием в руках пробившего себе путь к земле обетованной. И вот пришел черед схватки с филистимлянами, занимавшими более выгодную позицию и превосходившими израильтян по силе. Голиаф, силач-филистимлянин, представлял опору на грубую силу. Давид, вызвавшийся добровольцем на поединок с ним от израильтян, заметно отличался от своего противника. Это был юноша — почти еще мальчик. Тем не менее, он одолел своего соперника благодаря мастерскому владению вовсе не боевым оружием, а своей пастушьей пращей, предназначенной отгонять диких зверей, угрожавших отаре по ночам. Эта победа означала, что сила уже больше не являлась наиважнейшим фактором в мире. Владыка сил небесных менял свой характер. Как сказал Давид: «Не мечом и копьем спасает Господь». Наступило время, когда воинствующие кочевые племена должны были осесть, а мастерство — сменить могущество.
В этой истории, будь она легендой или историческим фактом, Давид и Голиаф вступают в реальный бой, но их поединок предвещает изменение позиции, постепенно приведшее к замене настоящей схватки ритуальной. Таким образом, претерпели перемену сам характер и значение сражения. Борьба человека с врагом стала драмой, представляющей покорение животного инстинкта, возможно, даже духа страсти, — гнева или враждебности — олицетворяемого противником. В легендах Артурова цикла противник — будь то легендарный рыцарь, колдун или дракон — является для рыцаря Круглого Стола подлинным воплощением зла: уничтожить его значило избавить мир от чего-то ненавистного. На этой стадии психологического развития затаившееся в бессознательном зло проецировалось на «врага». Его ненавидели и искореняли, как если бы между ним и главным героем не было никакой связи, кроме ощущения, что предстоит бороться с этой угрозой и одолеть ее либо умереть в схватке. Однако на еще более поздней стадии к человеку пришло осознание того, что следует преодолеть именно собственный варварский дух, быть может и в лице внешнего противника.
На турнирах, где воплощением враждебной силы выступал не реальный злодей, а иногда и друг, избранный играть эту роль, осознание ритуального характера поединка находилось на самом пороге сознания. Лишь одного короткого шага вперед недоставало до признания того, что реальный враг — это не личность, а деструктивный инстинкт, психологическая сила, дух, но дух не в примитивном понимании как демон или призрак, а как психологический фактор безличного происхождения, во многом подобный воинственному духу или духу приключений. Однако, когда такая движущая сила поднимается из бессознательного и действует в индивиде компульсивно и автономно, кажется, будто он одержим демоном или духом в древнем смысле слова. Как говорит Павел: «Мы боремся не с плотью и кровью, а с силами тьмы вышестоящей».
Идея борьбы со злом часто представлена в виде настоящей войны — «воинов Христа» призывают «храбро сражаться» и т.д. — и это действительно сражение. Однако слишком часто такое столкновение не осознается как поединок в субъективной сфере, в собственной душе человека. Вместо этого индивид видит силы зла только извне: они проецируются и персонифицируются в другом как в смертельном враге.
В течение столетий этот психологический механизм проекции служил причиной многих жестокостей. Религиозные преследования — инквизиция, погромы и крестовые походы — творили люди, верившие в исключительность своей правоты. В результате их противникам доставалась лишь ее противоположность — заблуждение. Такая однобокая и фанатическая позиция всегда указывает на полное незнание собственного бессознательного. Фанатику кажется, что сам Господь требует атаковать и одолеть зло в другом человеке. Снова и снова проводились жестокие кампании борьбы со злом. Все это делалось по наушению Бога, — как считали их участники — Бога, который подобно Господу Сил из времен Ветхого Завета, не выносил никаких возражений. Это был один из множества воинствующих богов, которым поклонялись люди и от чьего имени они потворствовали своим варварским импульсам. Вавилонская Иштар также была богиней сил, как и Великая Мать, дарительница пропитания и олицетворение растительности. Марс был богом войны и одновременно — духом весны. И множество других божеств представляли отрицательные-положительные энергии, имеющие началом инстинктивные влечения человека.
Для осознания того факта, что бог на самом деле — всего лишь персонификация духовной силы, господствующей в бессознательном индивида, требовался инсайт, превосходящий психологические возможности человека древности. Ему казалось, что этот бог, существующий независимо от него, имел крайне деспотичный характер. Он не подозревал, что сердитый, ревнивый и ненадежный бог, даривший жизнь и достаток только для того, чтобы все отобрать, в действительности был проекцией собственных внутренних мощных и непредсказуемых сил.
Однако, даже характер богов может изменяться; то есть, залегающие глубоко в бессознательном человека инстинктивные влечения подвержены эволюционному психическому развитию или трансформации, которая отражается в изменении характера Бога. Я уже кратко упоминала о перемене в представлении израильтян о Иегове. Из кровожадного Бога сражений времен вторжения захватнических племен израильтян на Ханаанскую землю он превратился в намного более духовного Господа, Пастыря Израиля, Бога морали, для которого справедливость значила больше, чем отмщение. Аналогичная трансформация произошла в характере греческих богов. И наконец наступило время, когда человек стал понимать, что в действительности боги представляют его собственный внутренний закон.
В ранней античности Зевс был Громовержцем, мечущим молнии во всякого, кто оскорбил его: будь то животное или человек. Он представлял силу звериного инстинкта. Но пришло время, когда бог установил различие. Его закон для зверей остался прежним, ими должны были продолжать управлять инстинкты. Животные остались под властью Зевса Громовержца. Но человеку теперь следовало постичь иной закон. Для него конфликт должен был разрешаться не насилием, а правосудием. «Рыбы, звери и птицы небесные пожирают друг друга», пишет Гесиод, «но человеку Зевс дал правосудие. Рядом с восседающим на троне Зевсом, расположилась Фемида»7.
Отрицательный аспект враждебности очевиден; ее положительные плоды распознать не так легко. Отвага, самопожертвование и другие добродетели, пробуждаемые войной, возрастают пропорционально угрожающей опасности. Опасность может пробудить в индивиде или нации такое глубокое осознание фундаментальных ценностей, что личное благополучие игнорируется, по крайней мере до тех пор, пока существует ее угроза.
Однако наряду с этим имеется другое потенциальное достоинство совершенно иного плана. Инстинкт самосохранения способен пробудить динамические силы, которые характеризуются интенсивностью, позволяющей переступить границы сознательной психики. В начале текущего столетия мы едва поверили бы, что страсти и качества, от которых мы давно избавились, лишь дремлют под внешним спокойствием и позицией неограниченной свободы. Наша жизненная философия выражалась маленькими удовольствиями, небольшими удобствами и ограниченными амбициями и идеалами. Затем в быстрой последовательности разразились две мировые войны, развязанные людьми, которые презирали маленькие удовольствия и незначительные преимущества и распахнули дверь безграничному желанию и беспредельной жестокости. Время маленьких вещей минуло.
Немногим более двадцати лет тому назад8 на лекции перед небольшой группой людей Юнг заметил, что когда силы бессознательного дремлют, человек живет ограниченной жизнью, заполненной только мелочами. Но если у такого человека рождается великая идея, будь она добропорядочной или злонамеренной, она пробуждает энергии, относящиеся к безличному уровню, и для него начинается жизнь, несоизмеримая с прошлым существованием. Он становится инструментом, выразителем силы, превосходящей эго. Фактически человек превращается в борца за идею, и в такой роли он может изменить облик мира. Вот другая сторона войны, которая может быть положительной, но может нести с собой и величайшую из трагедий.
Вполне вероятно, что группа, собирательный человек, не может продвинуться дальше описанной Гесиодом стадии. Если нации смогут поставить рядом с восседающим на троне Зевсом Фемиду, то уже будет достигнуто очень многое. Чтобы произошла дальнейшая трансформация агрессивных инстинктов, мы должны обратиться к индивиду. Только в нем возможно достижение психологического понимания и развития. Я уже говорила о роли конфликта в освобождении индивида от господствующего влияния группы и от его собственной зависимости от поддержки группы, а также о том, что, оказавшись в одиночестве, без поддержки группового одобрения и морали, человек вновь вступает в конфликт при столкновении с какой-нибудь ситуацией, пробуждающей инстинктивный эмоциональный ответ. В такой момент индивид оказывается во власти невольных реакций, угрожающих отбросить его обратно к старому паттерну поведения. Для того чтобы избежать этой регрессии, требуется сделать еще один шаг, позволяющий понять собственную психику и адаптировать или модифицировать инстинкт.
Эту проблему очень хорошо проясняет психологический инсайт, предоставляемый индусской религиозной мыслью. В «Бхагавадгите» повествуется история о герое Арджуне, которому предстояло отомстить своему родственнику. Всей душой он был против неизбежного убийства представителя кровной родни, однако, по существующему закону, он был обязан вступить в поединок. В состоянии серьезного внутреннего конфликта и глубокой депрессии он Уединился, чтобы разобраться и попытаться более ясно взглянуть на создавшуюся ситуацию. Когда он сидел в своей колеснице, к нему под видом возничего подошел бог Кришна и растолковал значение поединка. Бог, объяснил ему, что поскольку он относится к касте воинов, то должен сражаться и выполнить долг воина. Так и только так он может исполнить свою карму или участь. Кришна пояснил, что преступный родственник, которого должен одолеть Арджуна, в действительности представляет его собственную тень, его внутренние силы агрессии и эгоизма. Сражаясь в реальном поединке, он будет участвовать также и в символической схватке, ибо сам он тоже был врагом. Одолев родственника, он освободится от кармы воина.
Таким образом круг замыкается. Вначале индивид проецирует неосознаваемое зло. Затем в гневе и негодовании он порывает с бессознательной идентификацией с группой, понимает, что боролся со своим собственным злом. Благодаря этому осознанию из глубин психики оказывается возможным высвободить еще немного безличной энергии инстинкта и индивид может сделать следующий шаг вперед в своем психологическом развитии.
1. В случае человека эта проблема была более критической в связи с продолжительным периодом младенчества и беспомощности его потомства.
2. Иер., 50:14, 15.
3. Рим., 12:19-21.
4. Выражения riles d'entree и rites de sortie обозначают определенные ритуалы, предназначенные, соответственно, ввести индивида в необычное или табуированное состояние и вывести его из него по истечении нужного периода времени или выполнения требуемой функции. Таким образом индивид подготавливается для выполнения определенных обязанностей, которые в остальное время запрещены. Предполагается, что в него вселяется демон или дух, в особое царство которого он вступил и коим остается одержим до тех пор, пока его не «очистит» и не освободит rite de sortie. Примером табуированных состояний, требующих rites de sortie, служат военное положение для мужчин и период родов у женщин, тогда как rites d'entree практикуются не только в связи с войной, но и перед выступлением на охоту и при других видах деятельности.
5. См. C.G. Jung, Two Essays on Analytical Psychology' (C.W. 7); M.E. Har-ding, The Way of AH Women: E. Bertine, Relationships: in the Family, in Friendship, in Love.
6. См. ниже, примечание на с. 293-294.
7. Труды и дни, 11, 276-281. См. пер. Evelyn-White, pp. 23-25.
8. Это было написано в 1947 г


6
Воспроизведение

1 Сексуальность: любовь и вожделение
Инстинкт самосохранения оберегает жизнь и обеспечивает благополучие индивида: благосостоянию расы аналогичным образом служит инстинкт сохранения расы. Однако этот инстинкт действует не в самой расе, как едином целом, а в составляющих ее индивидах. В то же самое время в связи с тем, что существование расы предшествует жизни текущего поколения и будет продолжаться еще долгое время после его смерти, как сущность раса представляет собой нечто большее суммы жизней ее живых составляющих. Вследствие этого импульс, обеспечивающий продолжение существования расы, будет функционировать независимо от своекорыстия индивида. Он может вредить его личным интересам и даже погубить его. Таким образом, иногда возможно противостояние двух мощных импульсов, оберегающих жизнь.
Такой конфликт очевиден в условиях естественного состояния, когда инстинкты обладают полной властью. Всякий раз при пробуждении инстинкт сохранения рода, по-видимому, берет верх над инстинктом самосохранения отдельной особи. Например, замечено, что поврежденное или пораженное болезнью плодовое дерево может принести невиданный урожай. Когда его жизнь оказывается под угрозой, дерево дает больше плодов, чем прежде, невзирая на то, что растрачиваются жизненные энергии, необходимые для восстановления. В результате аналогичной реакции увеличивается число пчел в улье, когда пчелиной семье грозит нехватка пиши. Похоже на то, что природа делает последнюю отчаянную попытку продлить жизнь сообщества посредством одного только увеличения численности особей, не принимая во внимание, сколько их может погибнуть от голода. Пчелы сами придерживаются этой самоубийственной линии поведения, хотя в других случаях они безжалостно убивают большое количество собратьев, если благополучие улья требует такой жертвы. Похоже, что природа в большей степени беспокоится о сохранении рода и в меньшей — о благосостоянии отдельной особи.
Однако, когда в результате активного вмешательства индивидов, отличающихся самосознанием, изначальные условия модифицируются, естественный ход событий нарушается. Так, люди часто стремятся сохранить собственную жизнь даже в ущерб интересам коллективной жизни расы. Когда на сцене появляется эго-сознание и в результате психической трансформации инстинкты частично теряют свой компульсивный характер, порядок значимости инстинктивных сил меняется.
Природа отдает предпочтение расе; с точки зрения эго более важным является благополучие индивида. Эго говорит: «Что станет с существованием расы, если погибнут составляющие ее индивиды?» Или, как гласит негритянский духовный гимн: «Это я, это я, это я, о Господи». В борьбе двух инстинктов благодаря сознательному вмешательству чаши весов иногда могут склониться в сторону индивидуального выживания; однако способность человека изменять естественный порядок в свою пользу не так велика, как он думает. Ибо он подчиняется внутреннему закону инстинкта, а не навязанному извне правилу. И обычно верх одерживает древний естественный образ действия.
Женщина с серьезным заболеванием (к примеру, раковым) может перенести нормальную беременность. У нее может родиться здоровый и полноценный ребенок, хотя болезнь матери будет прогрессировать быстрее. В случае такой беременности ребенок формируется и развивается за счет жизни матери, невзирая на ее собственные желания в этом отношении. Здесь выбор остается за природой. С другой стороны, мать сознательно может предпочесть спасение ребенка, даже если это решение будет стоить собственной жизни. Или же женщина может намеренно забеременеть, даже если рассудок подсказывает, что это — безрассудство и возможно даже, роковое безрассудство.
Сила инстинктивного механизма, обеспечивающего продолжение существования расы даже ценой жизни индивида, в особенности проявляется в военное время. Заметное увеличение рождаемости, обычно наблюдаемое в такие периоды, указывает, что импульс к воспроизведению становится сильнее, когда существование расы находится под угрозой, даже если с точки зрения индивида целесообразность рождения ребенка в такое время вызывает серьезные сомнения.
Инстинкт воспроизведения проявляется в двух аспектах: сексуальности и родительском долге. Инстинкт родительского долга будет обсуждаться в следующей главе, а здесь мы сосредоточимся на анализе инстинкта сексуальности.
Фундаментальное значение сексуальности в психологическом складе современных мужчин и женщин было выявлено благодаря исследованиям Фрейда и его последователей. Демонстрация того, что разнообразная творческая деятельность — культурная, художественная и научная — черпает свою энергию из инстинкта сексуальности, уже не так шокирует нас, как предшественников. Фрейд убедительно показал инстинктивные корни романтической и эротической любви. Юнгу осталось только продемонстрировать направление развития, характерное для этого фундаментального инстинкта1.
Тенденция к психической модификации биологических инстинктов, присущая человеку, дала начало множеству культурных достижений. С помощью редуктивного анализа их происхождение можно проследить до инстинктов, немного более дифференцированных, чем элементарные рефлексы: тем не менее, мы не можем заключить, что конечный культурный продукт — это не более чем результат смещения действия сексуальности. Ибо грубый импульс инициировал творческую работу, итогом которой стала культурная ценность, и в добавок к этому сам инстинкт трансформировался во благо общества.
Именно этот аспект процесса особенно интересовал Юнга. Его сильно впечатлял тот факт, что живому организму свойственна тенденция к развитию. Она не является ни чем-то навязываемым извне, ни изобретением сознания. Живые формы эволюционировали совершенно независимо от сознательной цели. Цель, если она вообще была, определялась источником, неизвестным организму, — то есть, мотивация была бессознательной. Более того, по-видимому, эта «цель» передавалась от поколения к поколению; ибо для большинства адаптации потребовались многие поколения развития. В своих исследованиях бессознательного плана человеческой психики Юнг наблюдал содержание, которое нельзя удовлетворительно объяснить, исходя из фрейдистской теории вытеснения; его значение становилось понятным только
при теологической интерпретации. Доказательства, подтверждающие эту точку зрения, нельзя назвать малочисленными или недоступными. С ними может ознакомиться всякий, кто способен понять происходящее на втором плане его собственной психики. В глубине бессознательного постоянно повторяются древние, давно установившиеся паттерны; в то же самое время природа непрестанно порождает новые формы, ставит новые эксперименты. Мы признаем, что так обстоит дело в биологической сфере; изучение бессознательного демонстрирует, что это справедливо и в отношении психологической сферы.
Проследить этапы эволюционного процесса сравнительно легко. Намного труднее поверить в идею, что в человеке нашего времени еще имеются зародышевые, незаконченные структуры, что они далеко не бесполезны, а несут в себе зачатки важных новых форм, характер которых мы не можем даже представить. Тем не менее, если предположить, что с наступлением нашей эры эволюционный процесс не завершился и современный человек еще не достиг вершины своего возможного развития, то следует признать, что незавершенные структуры, находящиеся сейчас в процессе эволюции, действительно наличествуют в теле и психике. Если мы не признаем этого, то просто допустим, что человек двадцатого столетия по своему значению значительно ниже своих предшественников, ибо он утратил свою величайшую способность — развивать новые формы. Если это так, то современный человек не стоит на вершине эволюции; он находится далеко внизу, по другую сторону горы, и вскоре его заменит более жизнеспособный организм, сохранивший способность развиваться. Именно свидетельствами способности к развитию, проявляющимися в психологической сфере, так сильно интересовались Юнг и его последователи.
Первоначальный импульс, выражающий сексуальный инстинкт, связан с удовлетворением физиологической потребности организма. На этом уровне интерес к сексуальному объекту ограничен его пригодностью как раздражителя и вспомогательного участника действия. На животном уровне, по-видимому, отсутствует осознание того, что половой партнер движим теми же импульсами, что и субъект, и ищет аналогичного удовлетворения; нет здесь и никакого осознания последствий полового акта в форме воспроизведения потомства. Осведомленность об этих двух факторах появилась в сознании только после существенно го продвижения процесса психической трансформации инстинкта. У крайне примитивных племен, похоже, даже взрослые люди не осознают их, тогда как в цивилизованном обществе сексуальные импульсы могут волновать детей задолго до того, как они начинают понимать значение подобных чувств или осознавать их цель. Более того, компульсивное действие инстинкта выражено настолько, что часто само знание мало связано с поведением.

Скачать книгу: Психическая энергия [0.50 МБ]