Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

Поначалу свободно живущие организмы плавали по воле окружающих их течений; однако постепенно у них появилась возможность перемещаться вследствие собственной активности. Намного позднее развилась способность к целенаправленному передвижению. Но характер их поведения продолжал отличаться пассивностью и бездеятельностью, которые прерывались только в случае необходимости поиска пищи, опасности для жизни или вследствие проявления влечения к воспроизведению. Эти потребности действовали как стимулы к активности, которая сперва была не более чем механической или химической реакцией и только намного позднее стала достаточно дифференцированной для возникновения организованного рефлекса. На этой стадии пассивность была нормальным состоянием, активность — необычным.
Когда человек обнаружил, что условия жизни не адаптированы к его нуждам и необходимость защитить себя от голода толкает его на выполнение сложных задач, присущая всем организмам склонность к бездействию приобрела иной аспект. Из «естественного образа жизни» она превратилась в его случае в величайшую помеху выживанию. Вероятно, борьба с собственной инертностью была самым тяжелым сражением человека в его истории.
Однако Мать-Природа наделила всех своих детей, как растения так и животных, стремлением выжить во что бы то ни стало, называемым инстинктом самосохранения. Этот инстинкт отвечает за удовлетворение естественных нужд, обеспечивающее нормальное состояние и продолжение жизни организма. Эти нужды разделяются на два типа: во-первых, потребность в утолении жажды и голода; во-вторых, необходимость защиты от неблагоприятных внешних условий, включая жару и холод, повреждения и заболевания, а также опасность от враждебно настроенных животных и людей. Для того чтобы человек мог отвечать этим фундаментальным требованиям, ему было необходимо преодолеть свою примитивную инертность.
Потребности в воде и пище, укрытии и защите от врагов настолько фундаментальны, что природа вознаграждает их удовлетворение, так сказать, ощущением блаженства. Голод и холод вызывают дискомфорт задолго до того, как возникает угроза самой жизни. Состояние сытости, ощущение тепла и защищенности от стихий доставляют величайшее удовольствие. Если бы это было не так, вряд ли человек и животные предпринимали усилия для обеспечения благоприятных условий жизни, так как недоставало бы стимулов, необходимых для пробуждения от летаргии. Побуждающий к активности импульс1, наблюдаемый даже у очень низко организованных животных форм, по всей вероятности не приводил бы к целенаправленному усилию по обеспечению еды и укрытия, если бы не управлялся фактическим неудобством или опасением дискомфорта. Эти соображения, очевидно, определяют активность людей примитивной культуры. Без таких стимулов даже современному человеку может недоставать инициативы, требуемой для преодоления летаргии и выполнения необходимой задачи, даже если разум подсказывает, что ее желательно выполнить.
Врачам хорошо известно, как нелегко убедить пациента продолжить лечение болезни, если она больше не вызывает боли или дискомфорта, даже если его неоднократно предупреждают о том, что это крайне необходимо. Если это верно по отношению к цивилизованным и образованным людям, то едва ли стоит удивляться, что представители примитивной культуры редко предпринимают какие-либо усилия в отношении заботы о собственном здоровье до тех пор, пока они не оказываются больны настолько, что не могут передвигаться, и откладывают поиски пищи до того момента, пока не ослабевают от голода. Совсем недавно отдельные, на первый взгляд совсем не примитивные народы, не смогли заставить себя подготовиться к своей защите вплоть до момента фактического нападения на них, даже несмотря на то, что их соседи уже подверглись опустошению со стороны агрессивного и воинственного противника. Эти реакции показывают, что инстинкт самосохранения еще не модифицировался под влиянием сознания2 до такой степени, чтобы адекватно соответствовать сложным требованиям современной жизни. Вышеупомянутые народы — представляющие практически все нации мира — фактически далеко не сознательные и саморегулирующиеся организмы; тем не менее, они все же зависимы от грубо действующего инстинкта сохранения жизни.
В примитивных сообществах, где искра сознания едва тлеет и люди еще мало способны инициировать добровольные действия с целью улучшения своего положения, преодолеть внутреннюю лень их заставляет, главным образом, голод. В нашем собственном случае, во времена достатка и процветания, принято считать что первостепенной внутренней движущей силой служит сексуальность. Но это обусловлено лишь тем, что в результате организованной работы и разумного распределения достаточного количества продовольствия была снята безотлагательность давления голода. Подобные условия абсолютно неведомы народам примитивной культуры. Голод оказался строгим учителем, научившим человека возделывать поля и браться за многие утомительные дела, совершенно чуждые его естеству, которые не приносят немедленного удовлетворения, а лишь позволяют запастись продуктами, надобность в которых появится много позднее.
Для нас, как и для буддистов, олицетворением голода и жадности служит свинья, алчно пожирающая пишу. Однако в периоды голода эта человеческая потребность уже не представляется сознанию как собственный голод. В условиях крайней нужды образ свиньи, жадно набивающей свою утробу обильной едой, не может представлять внутренние ощущения и страдания. Голодающий человек ощущает, что его самого преследует и поедает демон, грызущий его внутренности и не дающий ему покоя. В народных сказках и мифах инстинкт голода при таких обстоятельствах изображается волком: голод, подобно прожорливому хищнику, крадется по земле и угрожает поглотить все живое. Но человек примитивной культуры не понимает, что этот волк, которого он любой ценой должен «не подпустить к своей двери», в действительности является его собственным неудовлетворенным инстинктом, видимым в противоположной или проецированной форме. Когда голод уже не служит дружеским напоминанием, что пришло время принятия пищи, а из-за крайней нужды становится абсолютно безотлагательным, тогда инстинкт проявляется во всей ярости и мощи безличной силы. Он либо пожирает человека, и тот лишается сил и умирает, либо пронизывает его душу, и человеком овладевает демон, превращая его в хищного зверя, способного на крайнюю жестокость в поисках пищи.
Это двойственное лицо голода поразительно отображено в легендах и народных обычаях во всех уголках земли. Некоторые из этих обычаев связаны с мобилизацией энергии всего племени и с нацеливанием ее на охоту: например, танец медведя у американских индейцев3. В других случаях танец предназначен вызвать магическую силу, способную загипнотизировать оленя так, чтобы он позволил заманить себя в ловушку, либо же магия может быть использована для того, чтобы заставить стада остаться на близлежащих пастбищах и не позволить им уйти в отдаленные районы. Или, если выслеживаемое животное опасно, магический ритуал должен успокоить его и убедить, что человек убивает своего «брата» только по необходимости, и тогда зверь не нападет на охотника и не разорвет его. Другие обряды связаны с умилостивлением духа убитого животного, чтобы он не преследовал своих убийц и не предупредил своих животных собратьев оставить окрестности. Обычаи такого типа характерны для народов, пропитание которых в основном или полностью зависит от охоты.
Общины людей, научившиеся возделывать землю, сеять и убирать урожай, а также разводить домашних животных для обеспечения себя мясом, имеют иные обычаи. Самые ранние религиозные церемониалы народов, занимающихся сельским хозяйством, — это ритуалы и магические обряды, связанные с севом и сбором урожая. Фрэзер4 описал многие из них, распространенные в районе Средиземноморья, в Греции, Центральной Европе, Франции и на Британских островах, а также у индейцев обеих Америк, в Африке, на островах Тихого океана и в Индии. У всех этих народов зерно, т.е. зерновые — пшеница, ячмень или овес в Европе, кукуруза в Америке и рис в Индии и других восточных странах — почти повсеместно считалось божеством. Во многих местах оно персонифицировалось как Мать; вполне естественное представление, ибо как мать является источником первой пищи младенца, так и зерно служит основой хлеба для человека.
В одних случаях Матерью считали сам колос пшеницы, в других боготворили облаченный в женскую одежду сноп колосьев. В Перу кукурузный початок (маис) одевали в богатое платье и называли Zara-Mamo', Фрэзер говорит, что как Мать он обладал способностью родить и выращивать маис5. На вкладной иллюстрации I мы видим украшенный пером кукурузный початок на жердочке. Индейцы пауни называли его «Матерью Кукурузой» и почитали как таковую на своей церемонии Hako.
В Древней Греции богиней зерна и Матерью Землей была Деметра. Ее дочь Персефона, проводившая каждый год в подземном царстве три месяца, на протяжении которых поля стояли голыми, и девять месяцев на земле — период, соответствующий сезону выращивания зерновых — также олицетворяла пшеницу. На изваяниях матери с дочерью их обеих можно видеть с пшеничным венком на голове и со снопом колосьев, а иногда с одним колосом пшеницы в руках как на рис 1

Рис. 1. Деметра и Персефона
Деметра, как царица жатвы, вручает колосья пшеницы своему воспитаннику, Триптолему (с характерным для него искривленным плугом), который, согласно легенде, первым посеял пшеницу в Греции. Позади него стоит Кора (Персефона) с факелом в руках как царица подземного мира.
В Элевсинских мистериях, праздновавшихся в сентябре во время сбора урожая, проигрывалась в лицах история поиска Деметрой пропавшей Персефоны. Последний и самый торжественный день фестиваля посвящался празднованию ритуального бракосочетания иерофанта и жрицы, олицетворяющей богиню. Они уходили в темную пещеру, где их священный брак скреплялся символическим половым актом, ибо, как повествует Ипполит, автор Philosophumena, иерофанта «выхолащивали болиголовом, лишая всякого мирского потомства*. Сразу же после этого жрец выходил наружу и молча демонстрировал благоговейному взору посвященных liknon* с одним колосом пшеницы. Затем он громко восклицал: «Божественная Бримо породила священного сына, Бримо-на», т.е. «сильная [породила] сильного»7. Таким образом, колос пшеницы был «ребенком» богини зерна. Его называли «Сильным», потому что хлеб служит источником человеческой силы8. Это была эпоптея или богоявление, демонстрация — высшее откровение богини своим служителям.
Кажется несколько неожиданным, что священным животным Деметры была свинья. На изваяниях богиня часто изображается в сопровождении свиньи. Это животное обычно приносили в жертву на ее празднествах9. По всей вероятности, на самой ранней стадии богиня зерна сама была свиньей. Вначале божество в буквальном смысле является животным, затем это животное становится его спутником и это же самое животное приносится ему в жертву. Еще позднее предполагается, что это животное представляет или воплощает дух божества. Однако поначалу не совсем понятно, почему свинья — животное, отличающееся своей жадностью и разрушительностью — должна представлять богиню-мать, дарительницу зерна и всей пищи. Некоторый свет на этот вопрос проливает одна странная деталь мифа о Персефоне10. Когда богиню завлек Плутон, владыка подземного мира, бог богатства и достатка, и она сквозь расщелину в земле провалилась в Гадес, вместе с ней провалился и свинопас Евбулей со всеми своими свиньями. А когда Деметра в отчаянных поисках пропавшей дочери бродила по окрестностям, следы Персефоны оказались затоптанными свиньями. Эта история, вероятно, представляет собой последующую попытку скрыть тот неприглядный факт, что Персефона, прекрасная богиня весны и колосящейся пшеницы, первоначально сама была свиньей.
Во время Тесмофорий, священного для Деметры и Персефоны осеннего праздника, когда одновременно отмечались сбор урожая и сентябрьский сев пшеницы, женщины не только имитировали скорбные поиски Деметрой дочери, но и принимали участие в торжественной ритуальной трапезе, основным блюдом которой было свиное мясо. В этом обряде, так же, как и во многих других ритуальных приемах пищи, верующие ели. плоть животного, представляющего божество, для того чтобы объединиться со своим богом. Аристофан сатирически намекает на этот обычай в «Лягушках». Когда мисты поют восторженный гимн, созывая на праздник посвященных, Ксанф, стоящий рядом со своим спутником, Дионисом, замечает:
«О высокоолагословенная Дева Деметра, Что за восхитительный аромат жареной свиньи!» И Дионис отвечает: «Тесс! Придержи язык! Может и тебе дадут немного»".

Рис. 2. Жертвоприношение свиньи. Три факела указывают на подношение богам подземного царства.
Рис. 3. Очищение «Мистической» Свиньи
На этом же самом празднестве свиней и другие подношения бросали в расщелины скал, которые называли «расселинами Деметры и Персефоны» (рис. 2). Чтобы свинья стала приемлемым для богини даром, ее необходимо было очистить. На нижеследующем рисунке (рис. 3) мы видим проведение обряда очищения. Весной останки животных доставали и закапывали на полях в период сева. Считалось, что таким образом дух зерна, сохраняющийся в плоти свиньи, оплодотворит семенное зерно и оно принесет обильный урожай.



Свинья представляла пшеницу, или, более точно, дух пшеницы не только в Древней Греции. Фрэзер сообщает, что в Тюрингии, когда ветер волнует поля, обычно говорят: «Через пшеницу несется вепрь». В Эстонии аналогичным образом упоминают «ржаного кабана». В некоторых районах человека, принесшего последний сноп пшеницы или сделавшего последний удар цепом при обмолачивании зерна из колосьев, жнецы обвязывают соломенной веревкой и затем гоняются за ним, называя «свиньей». Это незавидное прозвище остается за ним целый год, он терпеливо выносит грубые шутки своих соседей, которые делают вид, что от него несет, как из свинарника. Если он попытается переложить ношу олицетворения духа свиньи на кого-нибудь из своих товарищей, что можно сделать, вручив последнему фигурировавшую в обряде соломенную веревку, то рискует быть запертым в свинарнике вместе «с другими свиньями». В придачу его могут даже побить или дурно обойтись с ним иным образом.
В других местах связь между свиньей и урожаем сохраняется в менее бурных обычаях. В Швеции, например, из теста делают рождественского борова и сохраняют его в течение всего сезона. Он олицетворяет богатый урожай. Во многих районах Европы рождественский боров представляет собой зажаренное целиком реальное животное, блюдо с которым стоит на буфете как холодная закуска и угощение для всех гостей. По-видимому, этот обычай имеет аналогичное происхождение.
Мы видим, что в этих обычаях олицетворяемый свиньей человеческий голод, а вернее, алчность, тесно связаны с образом зерна, которое представляет мать, кормилицу. Как будто свинья и зерно вместе олицетворяют жадность и ее удовлетворение. Это олицетворение имеет двойной смысл: хотя свинье свойственна жадность к еде, а портит пищи она даже больше, чем съедает, вместе с тем она является очень плодовитым животным с сильно выраженным материнским инстинктом. Возможно, с человеком-«свиньей», действие которого завершает сбор урожая, дурно обращаются и гонят прочь потому, что он представляет не только изобилие, но и ненасытную алчность, а следовательно, и угрозу голода.
В более отдаленные времена людей, избранных представлять Дух зерна, действительно приносили в жертву во время сбора урожая, вероятно, в попытке покончить с отрицательным аспектом понятия еды, каковым является нужда. Такие человеческие жертвоприношения12 каждый год регулярно совершали инки, мексиканские индейцы, пауни и другие племена в Америке. Они были также широко распространены в западной Африке, на Филиппинах и в Индии, особенно в дравидских племенах Бенгалии. В каждой из этих областей жертва выбиралась заранее, и несколько недель с ней очень хорошо обращались, сытно кормили и даже почитали до самого жертвоприношения как духа зерна во время ритуала, посвященного сбору урожая. Во всех этих случаях нужда и жадность в большей или меньшей степени отражены в составной идее духа зерна, однако в целом акцентируется положительный аспект, понятие достатка. Однако в некоторых областях Германии и славянских странах дух зерна представляет не утоленный аппетит и обилие, а голод и крайнюю нужду. У народов этих районов считается, что когда весенний ветер колышет поля, то это не свинья шелестит колосьями, а волк. Они предостерегают своих детей не ходить на поля за цветами, «иначе волк съест вас».
В этих местностях жнецы очень стараются «поймать волка», ибо говорится, что если он убежит — в стране наступит голод. Иногда этого волка представляет горсть колосьев с особенно длинными стеблями, иногда человек, выбираемый по причине какого-либо специфического жеста или действия. Затем этого человека одевают в волчью шкуру и ведут на веревке в деревню. В других местах говорят, что волк убит, когда пшеница обмолочена. В древние времена человека, представляющего волка, убивали на самом деле. Позднее убийства разыгрывались в лицах в ритуальной драме или же человека заменяли символической фигурой, например, чучелом или булкой хлеба, формой напоминающей человека. Во многих народных обычаях первоначальное реальное убийство до сих пор отображается символической игрой, часто грубой и бурной, в которой может присутствовать довольно жесткое обращение с жертвой. Однако происхождение и значение игры давно забыто.
Иногда роль духа зерна по имени «волк», вместо животного или человека, играет последний связанный во время жатвы сноп. Этот сноп не молотят, его перевязывают, а иногда обворачивают волчьей шкурой и хранят в амбаре всю зиму. Говорится, что за его «здоровьем» тщательно следят, дабы сохранить всю его силу. Весной зерно с этого снопа перемешивают с посевным зерном и высеивают. Если из-за крайней нужды или по оплошности этот особый запас будет съеден, то волк отомстит крестьянину. Он не наделит духом зерна — способностью расти — следующий посев; урожай не вызреет и наступит голод.
Эти обычаи и верования отражают, по-видимому, большие трудности, испытанные человеком при попытках сохранять достаточное количество зерна для посева. Это было особенно сложно, когда урожай оказывался слишком скудным и зерна не хватало для утоления голода крестьянина на протяжении долгих зимних месяцев в условиях северного климата. Несомненно, последний сноп — волк — должен был храниться в амбаре всю зиму для того, чтобы на весну осталось посевное зерно. Должно быть, этот урок был одним из самых тяжелых, среди тех, что человеку пришлось усвоить на протяжении перехода от собирательства пищи к культуре выращивания продуктов питания, так как инстинкт, естественно, подталкивал его к утолению голода, заставлял съедать всю имеющуюся в наличии еду. Верование в то, что последний сноп содержал дух или даже действительно являлся пшеничным волком, — это единственное, что сдерживало его. Ибо если бы семенное зерно было съедено, то тогда волк голода действительно оказался бы выпущенным на волю на его земле.
У аборигенов островов Тробриан в Тихом океане бытуют некоторые любопытные представления и обычаи, касающиеся этой проблемы. Эти люди не считают, что пшенице присуща своя собственная жизнь или существование, которые воплощены в самом зерне, способном к возрождению, независимо от того в чьих оно руках. По их мнению, пшеница — это часть или принадлежность определенных людей, жизнь или ману которых она разделяет и вырасти без них не может. Каждая семья имеет свое родовое зерно, которое прорастет только в том случае, если его посадит один из членов этого семейства. Ни для кого другого оно не вырастет. Зерно передается из рук в руки, от поколения к поколению, и владение им возлагается на женщин семьи. Если бы мужчина допустил использование в пищу всего зерна своей семьи, новых семян он бы достать не смог, так как существует строгий запрет на передачу семян вне круга семьи. Он оказался бы перед лицом гибели, ибо не смог бы засеять свои поля весной, если бы не смог уговорить выйти за него замуж женщину, унаследовавшую семена. Такое верование налагает крайне строгую дисциплину в отношении потакания собственному аппетиту и, подобно обычаю сохранения волка — последнего снопа — в амбаре на протяжении всей зимы, имеет большое практическое значение Когда дух зерна представлен пшеничной матерью, а не волком, в большей мере подчеркивается положительный, а не отрицательный аспект этого духа. Тем не менее, даже здесь присутствует отрицательное значение. Возможно, разница в позиции, представляемой контрастом между двумя символами, связана с возможностью выращивания достаточного урожая в данной местности. В плодородных районах человек склонен был представлять дух зерна матерью, тогда как в северных районах и на бесплодных почвах, где урожаи были под сомнением, — более подходящим символом выступал волк.
Там, где доминировал положительный аспект духа зерна, — сноп, олицетворяющий пшеничную мать, оберегался в период вегетации и почитался во время жатвы. Его одевали, как женщину, и хранили в амбаре всю зиму. Здесь мать зерна периодически церемонно навещали и спрашивали, хорошо ли она себя чувствует. Если казалось, что она ослабла, сноп сжигали, а на его место водружали новую пшеничную мать, так как обессилевшая мать не может разродиться крепким потомством.
Здесь мы видим переход от положительного аспекта духа зерна к отрицательному. Если мать зерна ослабевала, ее саму необходимо было сжечь, дабы она не принесла голод вместо изобилия. Таким образом, при определенных обстоятельствах дух зерна, похоже, становился пагубным для человека. В таком случае его следовало уничтожить или изгнать, то есть избавиться от угрозы голода. И человека, связавшего последний сноп, принимали за олицетворение этой потенциальной опасности и изгоняли из деревни, как козла отпущения. В некоторых случаях его действительно убивали. Древние мексиканцы во время сбора урожая регулярно убивали человека кукурузы, но не как козла отпущения, а в качестве жертвоприношения, а его тело съедалось в ритуальной трапезе, подобно тому, как съедали свинью в Элевсинских мистериях.
Постепенное развитие и совершенствование этого варварского обычая прослеживает Фрэзер. Поначалу обряд требовал реального убийства и поедания человека, считавшегося фактическим воплощением духа зерна. Позднее приносили в жертву и съедали зерновое животное; эту стадию иллюстрирует свинья Деметры и жатвенный боров. Затем последовало съедение хлеба из свежесжатой пшеницы, выпеченного в форме человеческого тела. И наконец появилась подлинная церемониальная трапеза подобная той, что отмечается по завершении сбора урожая риса на острове Вит, когда каждый член племени для участия в ритуале под названием «поедание души риса» должен был внести немного риса из своего нового урожая13. Это название ясно указывает на обрядовый характер трапезы. В этом пиршестве в ознаменование окончания сбора урожая мы видим ранние истоки причащения, во время которого верующие вкушают тело бога в символической форме, полагая, что тем самым они впитывают его естество и силу.
Эти легенды и обычаи, окружающие дух зерна, представляют два аспекта стремления человека разрешить проблему потребности в пище. С одной стороны, он пытается контролировать природу и таким образом расширить источник пополнения припасов. С другой стороны, он решает задачу управления своим собственным естеством. К собственной врожденной лености и инертности, порождаемых, как говорят буддисты, авидьей или незнанием, добавляется его непреодолимое влечение утолить сиюминутный голод, невзирая на. последствия. Последнее также является следствием авидьи, ибо если бы человек действительно осознавал последствия съедения всего сразу, то, очевидно, так бы не поступал. Но поскольку муки сегодняшнего голода безотлагательны и неотвратимы, а переживание голода завтрашнего далеко, то человек может представить его лишь как жалкое подобие сегодняшних страданий. Поэтому представитель примитивной культуры — так же, как первобытный человек в современном индивиде — не желает задумываться над законом причины и следствия, осознание действия коего, согласно буддистам, — урок, который необходимо усвоить людям «малого ума»". Он предпочитает поступать,, руководствуясь изречением: «Давайте есть и пить; ведь завтра мы умрем».
Гонтран де Понсен15 сообщает, что живя среди эскимосов северной Канады, он обнаружил, что в первую ночь пути они съели пищу, приготовленную на весь период путешествия. К нему отнеслись с большим подозрением, когда он съел лишь часть своих припасов, оставив остальное про запас. В конце концов ему пришлось отдать все личные припасы своим спутникам, опасаясь их враждебного отношения к нему. Это было особенно тяжело, так как к тому времени он еще не привык к эскимосской пище и надеялся, что небольшого запаса продуктов питания «белого человека» ему хватит до конца путешествия. Одно лишь наличие за
паса пищи большего, чем требовалось на один день, стало опасностью. Ибо его спутники не только съели все его припасы: после обильного пиршества они проспали весь следующий день, отказываясь подняться, несмотря на тот факт, что им предстояло долгое и опасное путешествие.
Кочевые и промышляющие охотой народы, такие как эскимосы, вынуждены периодически, но регулярно, заниматься добыванием пиши, и одна лишь эта необходимость не позволяет им спать все свободное время. Но когда племя оседает и начинает заниматься сельским хозяйством, оно в значительной мере освобождается от опасностей и неопределенности образа жизни, основанного на охоте. Оно может обеспечивать себя пропитанием с собственных возделываемых земель, и больше не зависит от наличия дичи. Однако само существование запаса еды являет новую опасность для жизни.
Если основную опасность прежней жизни человека (как охотника) составляла свирепость животных, а также непредсказуемое появление и исчезновение дичи, то теперь его главными врагами стали человеческая лень и жадность. Ибо когда группа людей впервые собирает урожай и получает большое количество еды, естественной реакцией является желание немедленно устроить пир. На наших современных праздниках сбора урожая мы сами поступаем аналогичным образом. Будучи благодарением Дарителю урожая, этот праздник одновременно служит удобным случаем устроить пиршество, где отметается привычное сдерживание чувственных излишеств. Но человек примитивной культуры не только пирует; он к тому же разбрасывает и уничтожает то, что не может съесть. Затем, когда все разбазарено, неизбежно следует нужда, ибо в чисто сельскохозяйственной общине нет никакой иной возможности восполнить запасы продуктов до следующего урожая.
Эта стадия проблемы, с вытекающей необходимостью дальнейшего психологического развития, отображена в древней фригийской легенде о духе зерна16. В ней говорится, что Литиерс, сын царя Мидаса (такого же обладателя несметного богатства, как Плутон в мифе о Персефоне), был жнецом пшеницы. У него был непомерный аппетит, ибо как незаконнорожденный сын он представлял теневую сторону или противоположный, бессознательный аспект своего отца. Мидас. его отец, представляет богатство и достаток, а незаконнорожденный сын, не наследник и изгой в семье, неизбежно наделен всеми отрицательными аспектами, которых избегает «сын и наследник». Таким образом, Литиерс — это подлинное олицетворение ненасытной жадности. Он промотал и разбазарил все накопленное отцом богатство.
Эта легенда особенно поучительна, так как дает ключ к современной проблеме сына, ощущающего себя отвергнутым отцом. Он может быть законнорожденным, в отличие от Литиерса, однако, если по какой-либо причине он ощущает, что один или оба родителя не вполне приемлют его (в случае мальчика это чаще всего отец, а в случае девочки — мать), то скорее всего он будет бессознательно реагировать так, как Литиерс из легенды. Такой сын сосредоточится на матери, он будет мягок и будет потворствовать своим желаниям. Он может быть и зачастую оказывается очень тучным, ленивым, требовательным и ужасно ревнивым по отношению к любому сопернику, трудолюбие и самодисциплина которого награждаются собственной независимостью и одобрением отца, а возможно, и всего мира. Ибо отрицательное или дефективное отношение мальчика к отцу неизбежно затрудняет развитие мужских достоинств в нем, и он рискует остаться «маменькиным сынком». Если девочка ощущает нелюбовь со стороны матери, то она сосредоточится на отце и разовьет в себе мужские качества, характерные для анимуса. Она может сделать карьеру в мире, а в более серьезных случаях, когда причиненный ущерб значительнее, может стать своевольной и озлобленной женщиной, внешне самоуверенной и властной, а в душе страдающей от чувства неполноценности и неуверенности в женских делах. Она не может себе представить, что будет привлекательной для мужчин и вполне возможно, что мужчины действительно сторонятся ее, отпугиваемые ее острым и злым языком.
В легенде Литиерс гордился своей силой и, тем не менее, вынужден был убеждать и себя и мир повторными победами. Обычно в период жатвы он завлекал какого-нибудь незнакомца на пшеничное поле и предлагал соревнование: кто больше выжнет. Соревнования такого рода до сих пор устраиваются во многих местностях. Однако, если сегодня это просто игра, в древние времена и в легенде к этим состязаниям относились серьезнее, ибо они могли заканчиваться зловеще. Литиерс, человек с непомерным аппетитом, всегда выигрывал. После чего он увязывал своего соперника в сноп пшеницы и обезглавливал.
Эта легенда, должно быть, относится к началу сельскохозяйственной стадии цивилизации, когда человек научился выращивать урожай, но управлять своим аппетитом еще не умел. Его инстинкт был компульсивен и ни в коей мере не подвергался контролю или модификации со стороны разума. Пробуждаясь, инстинкт завладевал всем полем сознания. Никаких других соображений не существовало; для человека на этой стадии психологического развития, когда инстинкт побуждает к действию, все иное забывается. Именно это инстинктивное свойство и представляет Литиерс. Он — естественный человек, сильный, здоровый и гордый. Легенда гласит, что вплоть до встречи с Геркулесом никто не смог одолеть его.
Приглашенный помочь в жатве незнакомец представляет собой новую позицию, аспект, который начал развиваться в людях того времени — зачаток самодисциплины. Однако этот новый человек все еще не знаком с проблемами, которые появились с возделыванием полей и выращиванием урожая. У него есть голова, это верно; он стал думать, осознавать закон причины и следствия, как говорят буддисты17, но голова еще не очень прочно сидит на плечах, ибо соревнование всегда выигрывает Литиерс (внутренний инстинктивный человек), а незнакомец (новое осознание в человеке) теряет голову. Аппетит побеждает, и урожай, вероятно, съедается во время пиршества. Прежде чем снова наступит пора сева, в деревне начнется голод.
Эта повторяющаяся борьба, очевидно, долгое время продолжалась без особых изменений. Затем на сцене появился Геркулес и, увидев, в насколько затруднительном положении находится деревня, решил жать вместе с Литиерсом. Он вышел на поле и вызвался участвовать в соревновании. Соперники жали бок о бок, и произошло нечто ранее никогда не виданное. Геркулес обогнал Литиерса и выиграл. Затем он завязал Литиерса в сноп, что так часто проделывал сам Литиерс с другими, убил его, а тело выбросил в реку. То есть инстинктивный фактор был возвращен в глубины бессознательного, аналогично тому, как сегодня жадность чаще подавляется, чем трансформируется. С тех пор во Фригии во время сбора урожая ежегодно проводился ритуал, в основу которого был положен этот удачный исход противостояния. Незнакомца, случайно проходившего мимо полей, с которых убирали урожай, жнецы принимали за воплощение духа зерна, хватали, обвязывали снопами и обезглавливали.
Очевидно, Литиерс выступает не только духом зерна, но и духом жадности. Он олицетворяет ненасытный аппетит, неподвластный никакому обычному сдерживанию. Однако от этого аспекта духа зерна следует избавиться, для того чтобы человек смог наслаждаться достатком круглый год. Поначалу сознание слишком слабо, чтобы просветить слепой инстинкт, побуждающий человека есть до тех пор, пока остается какая-либо еда: по сравнению с силой требований желудка, влияние головы слишком ничтожно. Но в конце концов появляется Геркулес, солнечный герой, способный усмирить тиранствующий аппетит. Ибо он представляет божественную или полубожественную искру сознания, солнце в человеке, позволяющее ему предпринять усилие, необходимое для преодоления векового господства биологического влечения. Таким образом, осуществляется следующий шаг в процессе трансформации инстинкта.
Эта борьба с негативным аспектом духа зерна видна и в обычаях изгнания «старика» или «старухи» перед севом зерна. Эти обряды ранее были широко распространены в Германии, Норвегии, Лотарингии, Тироле и некоторых районах Англии. Идея заключается в том, что за зиму дух зерна ослабевает и дряхлеет; он может обеспечить лишь слабый рост новой пшеницы — а возможно, вследствие долгого зимнего поста, он из духа еды фактически превращается в дух голода. В славянских странах эту старуху называют Смертью, а проводимый перед первым севом обряд — «изгнанием смерти». Это напоминает нам о привычном представлении смерти в виде скелета с косой. Возможно, первоначально это было изображение жнеца, который, подобно Литиерсу, съедал весь урожай и таким образом приносил голод и смерть. Позднее этот образ стал представлять смерть независимо от ее причины. Аллегорическая интерпретация фигуры смерти как жницы людей, падающих под ее косой, подобно полевой траве, очевидно, является более поздней концепцией.
Этот старик, которого необходимо изгнать, равнозначен волку из обсуждавшихся выше верований. Он часто уравновешивается «юношей», который, подобно Персефоне, символизирует молодую пшеницу. Например, в древние времена в Риме существовал обычай: 14-го марта — в ночь перед полной луной, отмечавшей начало сева — прогонять старого Марса, Mamurius Veturius. Марс был не только богом войны, но и духом растительности. В этой церемонии к старому Марсу относились как к козлу отпущения и прогоняли его на территорию врага. Интересно отметить двойственный аспект Марса. Со своей положительной стороны он выступает духом растительности и дает название весеннему месяцу марту. Его зодиакальным домом служит Телец, ассоциируемый с месяцем изобилия. Но в своем отрицательном аспекте он является богом войны. Большинство войн в конечном итоге развязываются из-за пищи, плодородных земель или их современных эквивалентов: в корне своем причина всех войн — недостаток еды. Кроме того, гнев Марса — слепая ярость, овладевающая человеком в такой мере, что он теряет всякий рассудок — как правило, обусловлен фрустрацией одного из основных инстинктов; он представляет вторую фазу инстинкта самосохранения, а именно, импульс защиты от врагов.
Постепенному развитию инстинкта голода способствовали два фактора: влияние людей друг на друга (социальный фактор) и убеждение человека в сверхъестественном происхождении всего того, что ему непонятно в природе. Сперва этот сверхъестественный элемент объяснялся как мат существа, предмета или человека; но постепенно действие маны стали рассматривать как проистекающее от сверхъестественных существ, богов или демонов, управляющих миром, хорошего расположения которых необходимо добиваться для того, чтобы выжить.
Мы не знаем истоков социальных и религиозных факторов, формировавших психологическое и культурное развитие. Они появились задолго до того, как человек начал обрабатывать землю и двигали эволюцию инстинкта одновременно в двух направлениях, имеющих отличные конечные цели. С одной стороны, отношение человека к своему собрату сдерживало его инстинктивный эгоизм; с другой — он понимал, что несмотря на сознательную волю, важную для обеспечения безопасности в мире, перед лицом неуправляемых сил природы она все же оставалась беспомощной. В связи с этим становление отношения к этим силам выразилось в позиции, которая столетиями известна как религиозная.
Когда место собирательства и охоты заняло сельское хозяйство, человек стал жить более многочисленными группами. Для облегчения защиты полей и домашних животных организовывались постоянные поселения. В результате человеческие взаимоотношения стали играть намного большую роль в жизни каждого индивида. Вдобавок, возделывание полей и сбор урожая как общественные мероприятия были успешными, и значение проблем взаимоотношения опять же возросло. Это привело к возникновению обычаев, предназначенных сдерживать инстинктивную жадность человека. Растущее человеческое эго с его стремлением владеть и управлять необходимо было контролировать различными социальными санкциями и запретами. По сей день большинство наших правил хорошего тона основываются на необходимости сдерживать собственный эгоизм и себялюбие: например, согласно культуре застолья, прежде чем приняться за еду, следует убедиться в том, что другим достались лучшие куски, и т.д.
Многовековое следование правилам настолько развило дисциплину и контроль над инстинктами голода и самосохранения, что они стали «второй натурой» для всех цивилизованных людей. По большей части такое сдерживание оказывается действенным и устойчивым, если сознательная адаптация индивида или группы внезапно не подвергается сильному давлению. В этом случае примитивный инстинкт может вырваться на передний план и мгновенно сокрушить все то. что цивилизация большой ценой выстроила за века.
Кажется, что если бы других средств обуздания инстинкта не существовало, повторяющиеся откаты к варварству были бы неизбежными. Однако с самого начала действовал еще и второй фактор, а именно: представление человека о том, что его пища исходит от богов и что запас продовольствия лишь в незначительной мере зависит от него самого. Это, по крайней мере, давало надежду, что по воле богов в человеческой сущности может произойти реальная перемена. Ибо именно религиозные обряды впервые научили человека преодолевать свою инертность, а в результате поклонения духу зерна, а позднее богу или богине урожая, помогли высвободить энергию, замкнутую на немедленном удовлетворении инстинкта. Добившись этого высвобождения, человек стал творчески подходить к божеству, на которое переключилось освободившееся либидо. Религиозные обряды стали более сложными и содержательными, а храмы и образы богов — более прекрасными. Под влиянием религиозной установки проявляющееся в инстинктах либидо претерпело перемену. Оно перестало быть привязанным к психике и постепенно перешло к ней на службу.
С самого начала человек крайне болезненно ощущал свою беспомощность перед лицом природы и полагал, что для получения хорошего урожая следует угодить богам. То, что он считал необходимым сделать для умилостивления богов, не было продиктовано разумом или сознательно продуманно, и не основывалось на наблюдении реальных условий, способствующих выращиванию урожая. Это ему подсказывала собственная интуиция или провидцы и жрецы, обладавшие особым знанием в таких вопросах.
Иногда эти обряды были просто фантастичными и, с нашей точки зрения, абсолютно бесполезными. Но удивительно, что часто они приводили к деятельности, расширяющей границы человеческого познания и увеличивающей продуктивность полей. Следует лишь вспомнить изобретение календаря, основанного на знаниях, обретенных благодаря поклонению луне как богине плодородия. Осирис, например, был не только богом луны, но и учителем земледелия. В то время как некоторые из ритуалов имели практическую сельскохозяйственную ценность, другие, несомненно, не обладали вовсе никакой. Но все они оказывали дополнительное, крайне важное действие: усиливали дисциплину и контроль над инстинктом, давали человеку определенную свободу действия, свободу от компульсивной слепой внутренней жизненной силы.
Религиозные обряды и народные обычаи, связанные с удовлетворением голода, появились спонтанно. Они не были задуманы намеренно, а зародились сами по себе, как наивные выражения инстинктивного представления человека о «природе вещей». Это означает, что в своих действиях, связанных с магией, человек лишь следовал интуитивному пониманию древних, архетипических образов, возникающих в бессознательном18. Поэтому фактически эти обычаи связаны не с божеством или демоном, обитающим в пшенице, и даже не с живым духом зерна, как полагали их зачинатели, а с неизвестным фактором в рамках психики человека. Однако в связи с тем, что сам человек совершенно об этом не подозревал, бессознательное содержание, активированное необходимостью сделать что-то в связи с потребностью в пище, проецировалось на внешнюю ситуацию, где воспринималось как зародившееся во внешнем мире. Чтобы человек научился преодолевать регрессивные тенденции и инертность и мог прогрессировать не только в сельскохозяйственной науке, но и в психологическом развитии, он должен был отыскать способ прийти к согласию с этим неизвестным демоническим фактором.
Считалось, что религиозные церемонии и магические обряды, задуманные с целью увеличения урожая, оказывают влияние на богов, существующих независимо от человека: их гнев усмирялся, преодолевалось их безразличие, пробуждался интерес и вызывалась благосклонность. Только спустя многие столетия в человеческом сознании созрела идея: его магия не оказывает никакого реального воздействия на порядок вещей во внешнем мире, а влияет на демоническую силу, проистекающую из глубин его собственной психики. Молитвы богам затрагивают внутреннюю установку просителя и возникающая в результате перемена его собственной позиции может, в свою очередь, изменить облик мира и ход событий. Но эта «вера», так же как и атеизм, ее неизбежный предшественник, и то, и другое — это продукты психологического инсайта, обретаемого лишь на значительно более поздней стадии исторического развития.
Две тенденции, одна — в направлении научного понимания мира, а другая — в направлении психической эволюции самого человека, развивались бок о бок. Однако постепенно они разошлись. Первая дала начало современной науке; вторая оставалась исключительно прерогативой религии. Современная психология, разъясняя психологические явления, обеспечила мостик между этими двумя противоположными взглядами. Нуминозные переживания — основа метафизической догмы — сейчас объясняются как обусловленные проекцией психических явлений. С таким пониманием они могут быть признаны как действительные. В результате их можно будет полностью отделить от внешних событий и изучать последние объективно.
Таким образом осуществилось постепенное изменение точки зрения. Демонический фактор, рассматриваемый теперь как выражение инстинктивного побуждения человека, проецировался на объект, ибо человек недостаточно осознавал его существование в самом себе. Едва ли стоит говорить, что процесс освобождения человека от своих внутренних компульсивных влечений до сих пор находится только на начальной стадии. У различных индивидов этот процесс существенно варьирует. Одни едва распознают субъективный фактор в своей страстной любви и ненависти, тогда как другие, хотя их и немного, осознают его в большей мере и потому более независимы от компульсивных затруднительных положений.
Когда внутренней движущей силой человека был просто биологический инстинкт, его заботило немедленное удовлетворение аппетита. Но в результате модификации инстинкта голода вследствие расширения сознания произошло две веши: во-первых, человек благодаря самодисциплине и напряженному труду получил возможность контролировать запас пиши; во-вторых, он стал осознавать стремление, не облегчаемое удовлетворением физического голода. Пшеница превратилась просто в растение, подвластное законам природы: она больше не обладала жизненным духом, не ассоциировалась с демоном или богом. Но настоятельная потребность воссоединиться с присущей прежде пшенице невидимой потенцией осталась. Собственный дух человека стремился к единению с тем жизненным духом, который одухотворяет всю природу. Так человек осознал, что ритуальные действия, необходимость которых ощущали его предки, не были бессмыслицей, а представляли субъективные импульсы большого значения. Он начал понимать, что истинный смысл мифов и обрядов можно постичь только при их символическом рассмотрении.
Это не одно и то же, что метафорическая интерпретация. Метафора — это замена одного фактора другим. Вытеснение реального жертвоприношения символической человеческой фигуркой из теста могло произойти потому, что человеческое жертвоприношение стало отвратительным для более цивилизованной эпохи. В таком случае это можно назвать метафорическим использованием неодушевленного объекта вместо одушевленного. Такая замена не является символом в строгом смысле слова.
Но если ощущение таинства, незримой силы, нумена, ранее свойственное ритуальному съедению зернового человека, остается, — хотя сейчас оно выражается необычным и незнакомым чувством духовного единства с Богом, осуществляемого в форме реальной трапезы, когда, съев пшеничный корж, человек объединяется с Богом, — то это переживание является символическим. Ибо если ясно осознается, что сама пшеница не является божеством, что дух, скрытая в зерне потенциальная способность к росту, также не является Богом, и что Бог — это нечто их превосходящее, но тем не менее некоторым образом представляемое или изображаемое ими, и если физическое действие принятия пищи распознается только как аналогия духовному акту слияния, действу, которое не может быть лучше представлено сознанию иначе, то мы вынуждены сказать, что это действие и эти объекты являются символами, «наилучшим из возможных описанием, или формулой, сравнительно неизвестного факта»19.
Эти знания вызвали постепенную перемену в человеческом отношении к демонической или нуминозной силе инстинктов. Тем временем соответствующее изменение стало очевидным и в обычаях. На смену ритуалам, связанным с сохранением положительного аспекта духа зерна или с преодолением его отрицательного аспекта, пришел обычай посвящения первой, лучшей части урожая духу зерна. Этот дух или демон теперь рассматривался в более общей форме как бог урожая. Идея бога урожая одновременно более абстрактна и более личностна. Вместилищем маны служит уже не фактический колос пшеницы; его сменил урожай в целом. Одновременно дух становится более персонифицированным; начинает обретать форму реальное божество. Ему, или ей, подносят пшеницу, дарованную человеку. Обычно первые плоды, сменившие жертвенного пшеничного человека прежних времен, не съедались, а посвящались богу урожая.
Из этого ритуала возник другой, даже более содержательный. Человек начал вкушать пищу, подносимую богам, но не для удовлетворения собственного голода, а для того чтобы сблизиться со своим богом. Так как пшеница или другая еда считалась фактическим телом бога, дух которого заставлял зерно расти, то ритуальная трапеза в действительности была причащением реальным телом божества; считалось, что таким образом человеческое естество обогащается добавлением божественной субстанции.
Там, где предполагалось, что дух зерна обитает в человеке, уже была заложена скрытая потенциальная возможность этого перехода. Ибо когда человека, воплощавшего дух зерна, убивали и съедали (как это было в древней Мексике), считалось, что его дух — олицетворяемый им дух или жизненная сила зерна — впитывается участниками трапезы. Этой пище приписывали удивительные животворные свойства. Она могла исцелять больных и даже воскрешать мертвых, а вкусившие ее — не будут испытывать голода годами.
Обычаи такого рода многочисленны и широко распространены. Они варьируют от едва понятных ритуалов до обрядов очень сходного содержания, ставших крайне важными и содержательными церемониями высокоразвитых религий, в которых подтекст приобщения к Богу и мистического возрождения посредством священной трапезы пришел на смену древним ожиданиям магического действа.
Католическая месса во многом напоминает эти ранние трапезы в честь сбора урожая. Предполагается, что облатка ритуальным действием священника превращается в подлинную плоть Христа. Таинство мессы, основывающееся на обычаях и верованиях глубокой древности, пробуждает в человеке отклик, ибо взывает непосредственно к бессознательному и воздействует на область, не подконтрольную сознанию. Человек, для которого этот символ продолжает жить, через участие в ритуале ощущает себя действительно переродившимся. Там, где таинство способно затронуть глубины человеческой души, оно может оказать и трансформирующее влияние на бессознательное человека. Но с развитием рационального мышления эта способность ослабла. Психологические позиции средневекового человека больше не имеют широкого распространения, и в результате большинство интеллигентных людей оказываются совершенно неспособны принять иррациональный характер символического явления.
Современный человек стремится охватить сознательным разумом всю жизнь и обнаруживает, что иррациональная жизненная сила не преодолена, а лишь отступила в бессознательное, и из этой скрытой твердыни оказывает мощное, часто губительное влияние на его жизнь. Сила примитивной алчности человека прорывается в захватнических войнах и проявляется в безнравственных деловых поступках, тогда как исключительная занятость внешними удовольствиями приводит к тому, что его душа изнемогает от голода. Ибо человек не может жить удовлетворенным, не может ощущать себя единым целым, если он не пребывает в гармонии с бессознательными корнями своего естества. Но как же он может быть заодно с самим собой, если в его бессознательном продолжают властвовать первобытные импульсы неукрощенного инстинкта? Все это происходит потому, что поддерживаемые нами идеалы не отображают истину в отношении человечества, а олицетворяемые ими надежды мира и прогресса постоянно ускользают от нас. Тем не менее, мы боимся признать этот очевидный факт и ослабить наши усилия по самосовершенствованию, дабы снова не погрузиться в хаос и варварство.
Возможно, нам не следует бояться. Ибо в конечном счете первоначальный импульс к психологическому развитию и эволюции сознания пришел не от сознательного эго (которое является результатом, а не первопричиной развития), а из внутренних бессознательных источников жизни человека. Поэтому неудивительно, что его возрождение тоже следует искать в бессознательном, где жизненные процессы проявляются сейчас, как и на протяжении всей истории человечества, в символической форме. С по мощью изучения этой малоизвестной части человеческой психики можно распознать и понять символы, самопроизвольно всплывающие из сокровеннейших глубин естества индивида в сновидении или фантазии. Таким способом человека можно примирить с его другой стороной, потому что символы сновидения лично для него имеют такую же ценность, как организованные символы религиозного ритуала для его предков. Сосредоточенная работа и внимание, уделяемое сновидениям, оказывает глубокое влияние на внутренние примитивные импульсы. Ибо сами символы воспроизводят древнюю, постоянно возобновляющуюся драму духовного возрождения или трансформации. Когда современный человек переживет эту внутреннюю драму, правильно ее поймет и надлежащим образом отреагирует на нее, он сможет достичь психического здоровья и внутренней зрелости точно так же, как их обретали предшественники посредством эмоционального соучастия в символической драме религиозного ритуала.
1C.G. Jung, «Psychological Factors Determining Human Behaviour» (C.W, 8), pp. if? ff.
2.Этот процесс Юнг называет «психизацией» (см. выше, с. 30—33).
3.J.G. Frnzer, The Golden Bough, pp. 522ff. Рус. пер.: Фрэзер Дж. Золотая ветвь. — М.: Политиздат, 1980. — 832 с. и Фрэзер Док. Золотая ветвь. Дополнительный том. — М .: Рефл-бук, К.: Ваклер, 1998, — 464 с.] Ibid., pp.
4. 393ff.
5 Ibid., p. 412.
6.Liknon — корзина для провеивания зерна, использовавшаяся в качестве колыбели для маленького Диониса, сына Деметры.
7 Hippolytus, Philosophumena, пер. Legge, I, 138.
.8В отношении более подробного описания этих ритуалов см. J. Harri-son. Prolegomena to the Study of Greek Religion, p. 549 и Frazer, The Golden Bough, pp. 142f. Harrison, op. с/У., pp. 126,547, illus.Frazer, op. cit., pp. 469f.
9.cm. Harrison, op. cit., p. 540.
17. См. выше, с. 45—46.
18. Источник этих образов нам неизвестен, но Юнг отметил, что сходство обычаев и идей, возникших в ходе столетий в разных уголках мира и встречающихся в сновидениях и фантазиях современного человека, указывает на общий субстрат в психике, на универсальный паттерн психического переживания и поведения, соответствующий инстинктивным образцам, которые обуславливают физические реакции каждого. Элементы этого психического паттерна он называет архетипами; и точно так же, как инстинкты проявляются в типичных физических реакциях, так и архетипы проявляются в типичных психических формах, архетипических образах. В последние годы теория Юнга получила существенное подтверждение благодаря наблюдениям ученых в смежных областях. В этом же направлении указывают, например, работа Брейна (Brain) по изучению функционирования мозга и наблюдения таких биологов и исследователей психологии животных, как Элли (Allee), Портманн (Portmann), Лоренц и др.
19. См. Jung, Psychological Types, p. 473, где подробно обсуждается это различие.



5
САМОЗАЩИТА
Вражда и дружба
Существует довольно широко распространенное в нынешнем столетии заблуждение, что жизнь нам что-то должна. Нам кажется, что мы «можем ожидать» от жизни определенные вещи — как если бы она была некоторого рода сверхматерью. Например, говорится, что каждый имеет право на минимальный прожиточный уровень, хорошее образование или даже здоровье, тогда как народы заявляют, что они заслуживают «места под солнцем» или Lebensmum, как оно называлось в 1914 г. Каким-то необъяснимым образом мы считаем эти условия надлежащими, забывая, что большинство из них должны быть созданы собственными усилиями человека. Минутное размышление, несомненно, убедит нас в том, что такая позиция разума основывается на иллюзии. Чтобы понять ее абсурдность, следует лить вспомнить о первозданных условиях жизни.
У первых животных организмов, оказавшихся в мире, уже населенном растительной жизнью, не было ни матери, ни могучего государства, которые бы регулировали условия их существования. Старшее поколение перед лицом неумолимых окружающих условий было таким же беззащитным, как и молодое. Предшественники животной жизни, растения, развивались, приспосабливаясь к изменяющимся условиям климата и почвы по мере того, как последние действительно менялись в различных регионах мира, и мы не можем себе представить, что растение-мать было способно обеспечить своему потомству шанс выжить. Семя, упавшее в неблагоприятное место, не может предположить, что ему отказано в его правах, или заявить, что жизнь обязана предоставить ему лучшие условия для выживания и роста. Тогда почему человек делает такое иррациональное предположение? Животные формы, сумевшие адаптироваться к условиям, в которых они оказались, выжили; не сумевшие — погибли. Если местность неблагоприятна, растение ничего не может сделать; его рост останавливается и в конце концов, если условия не улучшаются, оно погибает. Но животные научились покидать неблагоприятные районы в поисках мест, более удовлетворяющих их потребностям.
На такое развития потребовались тысячелетия. Тем временем животные осваивали новые способы адаптации к изменяющимся условиям. Этого они добивались не прямым изменением своего окружения, а развитием новых способностей. Способность к независимому передвижению привела к множеству революционных перемен в структуре тел. У них появились легкие, что дало возможность дышать воздухом, жить на суше и не быть привязанными к воде. У них развились зубы, конечности, нового типа пищеварительные и репродуктивные органы. Все это — лишь немногие радикальные изменения, увеличившие способность живых форм к распространению на земле.
В течение многих тысячелетий все новые возможности, завоеванные животным царством, обретались вследствие физической адаптации самого организма. Они были достигнуты задолго до того, как революционная идея изменения условий жизни впервые осенила разум, который к тому времени уже следует рассматривать как человеческий. До этого момента выживание организма полностью зависело от инстинкта самосохранения, который с развитием самих организмов все более усложнялся. В попытке изменить окружение все большую роль стало играть согласованное усилие со стороны развивающихся единиц. Естественная общительность человека способствовала продвижению вперед, которое существенно увеличивало его власть над природой, но в то же время угрожало независимому развитию индивида. Ибо группа обладала силой, которой индивид не имел. В результате индивид все чаще и чаще смотрел на группу как на всемогущего кормилица и защитника, как на объединение, которое «должно» заботиться о своих членах. Группа или племя стали сущностью, в которой полностью сливались индивидуальности отдельных людей.
Выживанию живого организма угрожает не только отсутствие пищи, но и многое другое. Опасности можно грубо разделить на три категории: угроза со стороны природных стихий; опасность травмы или заболевания и угроза, исходящая от врагов. Детальное рассмотрение всех этих категорий потребует описания истории человеческой культуры, далеко выходящего за границы возможностей настоящей книги. Поскольку основной ее темой является психологическая проблема, вставшая перед человеком при попытке согласовать сознательное эго с собственными компульсивными влечениями, то наш главный интерес будет замыкаться на опасности, исходящей от врагов, обусловленных агрессивными склонностями человека.
Инстинкт самосохранения оказал положительное влияние на человеческое общество, ибо благоприятствовал развитию взаимоотношений между людьми. Индивидуальная жизнь, несомненно, защищена лучше, если группы людей объединяются для взаимопомощи. В таких группах легко завязывается дружба. Поэтому именно в области отношения человека к своему собрату можно проследить как самый ценный, так и самый деструктивный аспекты этого инстинкта. Здесь превратности усилий человека обуздать и приручить компульсивные инстинктивные реакции можно видеть на протяжении столетий. Движение к цивилизации никоим образом не является стабильным продвижением вперед. Усилия многих веков и лет, посвященные укрощению и психической модификации инстинктов, снова и снова сметались в коллективном неистовстве, ярости или безумии, овладевавших человечеством с регулярностью, способной заставить человека отчаяться обуздать и смирить демоническую силу.
Как это ни парадоксально, но инстинкт самосохранения, подобно голоду, наделенному особой энергией и компульсивной движущей силой, ответственен за некоторые из самых неуправляемых и разрушительных волнений в анналах истории. Время от времени значительные регионы земли опустошались по причине голода или наводнений; эпидемии также наносили тяжелый, иногда ужасающий урон жизни. В таких ситуациях люди инстинктивно объединялись против общего врага. Но когда человек выступает против человека, то кажется будто нет предела дьявольской изощренности, с какой он приводит к погибели не только собрата, но и человечество в целом. Война остается величайшим злом человечества. Просьба царя Давида, чтобы наказанием за его прегрешение были голод или чума, но не поражение в войне, отражает разумный выбор. Он заявлял: «Лучше отдаться на милость Господа, чем попасть в руки человека»
Действующий в человеке механизм самосохранения, оберегающий его жизнь от тысячи опасностей, до сих пор остается по преимуществу бессознательным. Меры, предпринимаемые человеком для самозащиты, лишь в небольшой степени находятся под его управлением или контролем. Чисто физические рефлексы, обеспечивающие благополучие, редко проникают за порог сознания, но их непрестанное бдение продолжается даже во время сна. Желудок человека изрыгает отраву, когда он даже не догадывается, что проглотил ее; глаз моргает, избегая попадания столь маленькой соринки, что человек даже не замечает ее. Число бессознательных механизмов и рефлексов, ежедневно оберегающих человека от физических повреждений, почти бесконечно.
Другие защитные реакции менее бессознательны, а потому менее автоматичны. Они подвержены психической модификации благодаря контролю сознания. Однако реакция, оказавшаяся под сознательным контролем, может снова вернуться в бессознательное, если порог сознания понизится. Обычно вполне кроткая домашняя собака может зарычать и укусить, если ее потревожить во время сна. Ибо во сне ею снова овладевают примитивные инстинкты, и она действует рефлекторно. Многие люди демонстрируют аналогичную регрессию к более примитивному состоянию, когда их сознательный контроль ослаблен усталостью, болезнью или каким-нибудь химическим препаратом (прекрасным примером служит действие алкоголя). То же самое может происходить, когда индивид охвачен сильной эмоцией или при подавлении сознания наплывом бессознательного материала, заполняющего психику. При таких обстоятельствах индивид также может реагировать на опасность, реальную или воображаемую, автоматической или компульсивной реакцией, почти чисто рефлекторной по характеру и не принимающей во внимание реальной ситуации.
Однако, когда автоматическая реакция преступает порог сознания, она подпадает под контроль индивида и частично утрачивает свой автоматизм. Инстинктивный механизм, прежде определявший ее запуск, попадает под модифицирующее влияние моральных, социальных и религиозных факторов, и начинается процесс трансформации инстинкта. На этот процесс огромное влияние оказала склонность представителей рода человеческого объединяться в группы с целью взаимной защиты и добывания пищи. Однако эти преимущества омрачались недостатками, ибо появилось множество благоприятных возможностей для краж, результатом которых являлись ссоры. Таким образом, развитие инстинкта самосохранения сыграло очень большую роль в проблеме человеческих взаимоотношений. В действительности именно на основании вытекающих из этого инстинкта мотиваций человек классифицирует всех людей как врагов или друзей.
Естественным оружием, — зубами, когтями и проворством — с помощью которого одиночное животное обычно может одолеть свою жертву или защитить себя от всего того, что угрожает ему или причиняет боль, человек пожертвовал в интересах сугубо человеческих качеств. В результате враги человека зачастую оказывались слишком сильными, чтобы он мог встретиться с ними один на один, особенно, если имелись дети, требующие зашиты и кормления1. Союзы между отдельными индивидами или семьями и между группами людей обеспечивали взаимную помощь при нападении и защите. В этом движении к становлению социальной жизни уже поразительно очевидна модификация инстинкта; ибо если бы он не претерпел некоторой трансформации, примитивные объединения распались бы вследствие междоусобных ссор. Люди, жившие в устойчивых группах, должны были научиться терпимо относиться друг к другу и сдерживать свои инстинктивные реакции. Кроме того, они должны были научиться сотрудничать и принимать беду одного человека как затрагивающую всю общину. Необходимо было каким-то образом утвердительно ответить на вопрос Каина: «Разве я сторож брату моему?»

Скачать книгу: Психическая энергия [0.50 МБ]