Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!



Добавить в избранное

Психическая энергия,Хардинг Эстер 

Эстер Хардинг



Психическая энергия








ВСТУПЛЕНИЕ
Эта книга представляет собой всесторонний обзор опыта аналитической практики, обзор, насущность которого чувствует каждый, посвятивший многие годы добросовестному выполнению своих профессиональных обязанностей. С течением времени накапливается такой груз инсайтов и осознаний, разочарований и удовлетворения, воспоминаний и выводов, что возникает желание снять его с себя — в надежде не просто избавиться от бесполезного балласта, но и чтобы подвести итог, представление которого было бы полезно миру как настоящего, так и будущего.
Пионеру в новой области исследований редко выпадает удача вывести действенные заключения из всего накопленного им опыта. Напряжение и затраченные усилия, сомнения и неопределенности непроторенного пути к истине слишком глубоко затрагивают его и лишают той перспективы и ясности видения, которые необходимы для всеобъемлющего изложения результатов. Исследователи второго поколения, основывающие свою работу на пробных попытках, случайных удачах, окольных путях, полуистинах и ошибках первопроходца, обременены в меньшей мере и могут выбирать более прямые дороги и видеть далеко идущие цели. Они имеют возможность отбросить многие сомнения и колебания и, сосредоточившись на самом существенном, представить более простую и ясную картину новооткрытой территории. Это упрощение и прояснение помогает представителям третьего поколения, на вооружении которых с самого начала пути оказывается общая карта-схема. Она позволяет формулировать проблемы и проводить границы более четко, чем когда-либо ранее.
Мы можем поздравить автора с успешной попыткой представить общую ориентацию проблематичных вопросов медицинской психотерапии в ее самых современных аспектах. Многолетний практический опыт работы автора сослужи/т ей добрую службу: без него данное предприятие вообще было бы невозможным. Ибо все упирается не в «философию», как считают многие, а в факты и их формулировку, которая, в свою очередь, затем должна быть проверена на практике. Такие концепты, как «тень» и «анима» ни в коей мере не являются интеллектуальными измышлениями. Это обозначения, присвоенные реалиям сложного характера, поддающимся эмпирической проверке. Эти факты может наблюдать любой желающий при условии, что способен отвлечься от своих, заранее сложившихся представлений. Однако практика показывает, что это не так просто сделать. Очень многие, например, до сих пор работают, отталкиваясь от предположения, что термин «архетип» обозначает унаследованные идеи! Подобные, совершенно необоснованные исходные предпосылки, делают невозможным какое-либо понимание.
Будем надеяться, что книга доктора Хардинг с ее простым и понятным изложением, окажется особенно полезной для того, чтобы рассеять подобные абсурдные недоразумения. В этом отношении она может быть очень полезной не только врачу, но и пациенту. Этот момент мне хотелось бы подчеркнуть особенно. Совершенно очевидно, что врач должен иметь адекватное понимание представленного ему материала. Однако, если сведущим в этом отношении будет только он, то большой пользы больному это не принесет, ибо в действительности последний страдает именно из-за недостатка сознания и потому должен стать более осознающим. Для этого ему необходимы знания, и чем больше он их приобретет, тем выше его шанс преодолеть свои трудности. Я без всяких колебаний порекомендовал бы книгу доктора Хардинг тем моим пациентам, которые уже достигли стадии, когда требуется большая духовная независимость.

БЛАГОДАРНОСТИ
Я ХОЧУ ВЫРАЗИТЬ свою признательность следующим фирмам за их любезно предоставленное разрешение воспользоваться выдержками из защищенных авторскими правами материалов, в свое время опубликованных ими: ВаШеге, Tindall and Cox, London; G. Bell and Sons, London; J. M. Dent and Sons, London; Dodd, Mead and Company, New York; E. P. Button and Company, New York; Harcourt, Brace and Company, New York; Harvard University Press. Cambridge, Mass.; John M. Watkins, London; Routledge and Kegan Paul Ltd., London; Macmillan and Company, London; Mac-millan Company, New York; Oxford University Press, London; Rine-hart and Company, New York. За предоставленную возможность воспользоваться выдержками из Собрания сочинений К.Г. Юнга я выражаю огромную благодарность Bollingen Foundation and Routledge and Kegan Paul Ltd.
При подготовке раздела 6, я использовала материалы, ранее опубликованные в моей работе «The Mother Archetype and Its Functioning in Life,» Zentralblatt flir Psychotherapie, VIII (1935), no. 2.
Благодарности за иллюстрации, многие из которых впервые использованы во втором издании даны в списке вкладных иллюстраций. Я чрезвычайно благодарна различным музеям за их помощь, и особенно Mrs. Jessie Fraser за ценные советы.


1
ВВЕДЕНИЕ
Те формы плавающие и образы скрывающиеся под водами сна...
За благопристойным фасадом сознания с его строгим моральным порядком и благочестивыми намерениями таятся грубые инстинктивные силы жизни, постоянно воюя, пожирая и зачиная, подобно глубинным монстрам. По большей части они невидимы, тем не менее, от их побуждения и энергии зависит сама жизнь: без них живые существа были бы такими же инертными, как камни. Но если их действия не сдерживать, жизнь потеряет свое значение, вновь превратившись лишь в простое рождение и смерть, как в кишащих живностью первобытных болотах. Создавая цивилизацию, человек, хотя и неосознанно, стремился обуздать эти естественные силы и направить хотя бы некоторую часть их энергии в формы, предназначенные для иной цели. Ибо с приходом сознания культурные и психологические ценности начали соперничать с чисто биологическими целями бессознательного функционирования.
В ходе всей истории за контроль и управление этими безличными инстинктивными силами психики боролись два действующих фактора. Извне сильное дисциплинирующее воздействие оказывали социальные порядки и потребности материального характера. Вместе с тем изнутри самого индивида исходило влияние, возможно, даже более сильное, влияние в форме символов и переживаний нуминозного характера — психических переживаний, которые оказывают мощное влияние на отдельных индивидов в каждой общине людей. Эти переживания были настолько глубокими, что стали основой религиозных догм и обрядов, которые, в свою очередь, воздействовали на огромную массу людей1. Крайне удивительно, что этим религиозным формам удалось сдерживать силу и жестокость примитивных инстинктов в такой существенной мере и столь долгое время. Это должно означать, что религиозные символы были специфическим образом приспособлены удовлетворять побуждения конфликтующих внутренних сил даже без всякой помощи сознательного понимания. При этом во многих случаях сам индивид не испытывал нуминозных переживаний, на которых первоначально основывался ритуал.
До тех пор, пока религиозные и социальные формы в состоянии сдерживать и до некоторой степени удовлетворять внутренние и внешние жизненные потребности индивидов, составляющих общину, инстинктивные силы пребывают в состоянии покоя, и по большей части мы забываем о самом их существовании. Однако иногда они пробуждаются от своего сна, и тогда в нашу размеренную жизнь врывается грохот и сумятица их стихийной борьбы, грубо вырывающей нас из мира покоя и благополучия. Тем не менее, мы пытаемся не замечать свидетельств их необузданной силы, и обманываем себя представлением о том, что рациональный ум человека завоевал не только окружающий мир природы, но и внутренний мир естественной инстинктивной жизни.
В последнее время эти наивные представления испытали немало потрясений. Благодаря науке человеческая мощь значительно возросла, но соответствующего этому развития и увеличения мудрости человека не произошло. Произошедший за последние двадцать пять лет2 всплеск инстинктивных энергий в политической сфере не только не обуздан и не направлен на полезные цели, но пока еще даже адекватно не контролируется. И все же в большинстве своем мы продолжаем надеяться, что сумеем восстановить доминирующее влияние разумного, сознательного контроля без какого-либо сопутствующего радикального изменения в самом человеке. Совершенно очевидно, что намного легче предполагать, будто проблема заключается не в нашей психике, чем брать на себя ответственность за таящееся в нас самих. Но имеем ли мы основания для такой позиции? Можем ли быть столь уверены, что инстинктивные силы, вызвавшие динамические перевороты в Европе и за десятилетие уничтожившие многовековое наследие цивилизации, в силу географических или расовых границ действительно присущи людям только других наций? Не доступны ли им, как чудовищам глубин, все океаны? Другими словами, застраховано ли «наше море» — разделяемое нами бессознательное — от подобных волнений?
Стоящая за революционными движениями в Европе сила не была чем-то сознательно запланированным или умышленно накопленным. Она поднялась спонтанно из скрытых источников германской психики. Возможно, ее пробудила, но не создала сознательно, сила воли. Она вырвалась из бездонных глубин и сокрушила внешнюю культуру, которая столь многие годы была у власти. Казалось, что цель этой динамической силы состояла в полном уничтожении всего того, что было накоплено многими столетиями напряженного труда и представлялось незыблемым. В последующем хаосе агрессоры надеялись обогатиться за счет других народов и, чтобы обезопасить себя на будущее, стремились не оставить никого, способного представлять собой угрозу грабителям.
Пренебрежение международными законами и правами других людей они оправдывали отсутствием возможности удовлетворить свои собственные фундаментальные нужды. Они объясняли свои действия инстинктивным побуждением, стремлением, выжить, которое требовало жизненного пространства, безопасных границ и доступа к сырьевым ресурсам — т.е. требованиями в национальной сфере, соответствовавшими императивам инстинкта самосохранения индивида.
Агрессоры утверждали, что удовлетворение инстинкта на самом низком биологическом уровне является неотъемлемым правом независимо от средств, используемых для его осуществления: «Моя потребность имеет первостепенное значение; она санкционирована свыше. Я должен удовлетворить ее любой ценой. По сравнению с ней ваша потребность вообще ничего не значит». Эта позиция либо цинично эгоистична, либо невероятно наивна. Немцы — западный народ, столетиями пребывавший под влиянием христианства, поэтому можно было ожидать, что в психическом и культурном отношении это зрелая нация. Если это так, то не следует ли о всей нации судить как об антисоциальной и преступной? Это ведь не только нацистские лидеры с их безжалостной идеологией столь отвратительно пренебрегли правами других; нация в целом проявила эгоцентричность, свойственную маленькому ребенку или первобытному племени. Возможно, именно ею объясняется легковерие и уступчивость немцев во времена нацистского режима, а не сознательной и намеренной преступностью. Нацистский призыв пробудил в глубине германского бессознательного силы, которые не сдерживались и не управлялись архетипическими символами христианской религии, а вернулись к языческим формам, т.е. к вотанизму. Ибо то, что выступает идеалом или добродетелью для отжившей свое культуры, является антисоциальным преступлением для ее более развитой и цивилизованной преемницы.
Энергия, которая смогла превратить подавленную и дезорганизованную Германию 1930-х в высокоорганизованную, почти демонически могущественную нацию десятилетие спустя, должно быть, появилась из глубоко залегающих источников. Она не могла быть создана сознательным усилием либо использованием рациональных правил поведения или законов экономики. Эти драматические изменения охватили страну подобно приливу или наводнению, вызванному высвобождением динамических сил, которые прежде дремали в бессознательном. Нацистские лидеры воспользовались оказавшейся в их распоряжении благоприятной возможностью, которую породил этот «прилив в человеческих делах». Они смогли сделать это, потому что сами были первыми жертвами революционного динамизма, рвущегося из глубины, и понимали, что аналогичная сила шевелится и в народной массе. Им нужно было лишь пробудить ее и освободить от цивилизованных ограничений, все еще управлявших обычными, благопристойными людьми. Если бы эти силы уже не были активны в бессознательном германского народа в целом, то попытки нацистских агитаторов проповедовать новую доктрину оказались бы тщетными, а сами агитаторы показались бы народу преступниками или лунатиками, которые ни в коем случае не сумели бы зажечь народный энтузиазм или управлять целой нацией в течение двенадцати долгих лет.
Дух этого динамизма прямо противоположен духу цивилизации. Первый ищет жизнь в движении, перемене и эксплуатации; второй — во все века стремился создать форму, в которой жизнь может расширяться, создавать и обеспечивать свою безопасность. И действительно, христианская цивилизация, несмотря на все ее недостатки и ошибки, представляет собой самое лучшее, что человеку со всей его неполноценностью до сих пор удалось создать. Но людская алчность и эгоизм никогда адекватным образом не усмирялись. Преступления против всего человечества постоянно совершались не только посредством открытых действий, но — и возможно, даже более чаше — из невежества и крайне эгоистических побуждений. В результате нужды слабых игнорировались, а сильные поступали по-своему.
Но менее наделенные в материальном и психологическом плане люди имеют такую же долю инстинктивных желаний и такую же сильную волю к жизни, как и более привилегированные. Эти, столь упорно подавляемые естественные стремления, не могут оставаться бездействующими бесконечно. Дело не столько в том, что восстанет индивид — при общеизвестном долготерпении масс, — сама природа восстанет в нем: когда приходит время, силы бессознательного вскипают и выплескиваются наружу. Однако опасность такого извержения не ограничивается менее удачливыми членами общества, ибо инстинктивные желания множества более удачливых его представителей подавлялись также, и не алчным высшим классом, а слишком жестким господством морального кодекса и общепринятого закона. Эта группа тоже проявляет признаки мятежа и может взорваться неуправляемым насилием, как это совсем недавно произошло в Германии. Если такое случится где-нибудь еще, высвободившиеся энергии понесут в мир дальнейшее разрушение. Но существует другая возможность — вновь искусственно, с помощью мощного архетипа или символа направить в нужное русло эти скрытые силы, пробуждающиеся в бесчисленном количестве индивидов, и таким образом создать для себя новую форму, прокладывая путь к новой стадии развития цивилизации, как это было в начале христианской эры.
Коммунистическое экспансионистское движение представляет собой аналогичную угрозу мировому порядку. Под видом оказания помощи слаборазвитым и угнетенным народам коммунистические вожди стремятся к мировому господству и тотальной эксплуатации. То, что народ готов поддержать их амбиции, несмотря на ожидаемые трудности, красноречиво свидетельствует о динамическом волнении в бессознательном людских масс.
Этот новоявленный динамический или демонический дух наделен почти невероятной энергией, которая до настоящего времени почти полностью оставалась недоступной сознанию. Может ли он создать новый мировой порядок? До тех пор, пока продолжает проявляться только в разрушении — естественно не может. Не может он и быть ассимилирован старым духом, определяющим ценности с точки зрения всего упрочившегося и хорошо проверенного. С другой стороны, вытеснение его обратно в бессознательное не представляется возможным. Он уже укоренился. И столь мощная жизненная сила не может не оказать своего влияния на дух, который создает и сохраняет, если последний вообще уцелеет.
Эти два мировых духа, называемые греческой философией «ростом» и «горением», пребывают в смертельной схватке, и мы не можем предсказать ее исход. Страх по поводу того, что они могут буквально уничтожить друг друга, не рассеивается с наступлением мира. Победит ли революционный дух и станет ли он господствующим в следующей мировой эпохе? Будет ли одна война следовать за другой, а каждое перемирие служить лишь поводом для новой вспышки агрессии? Или же мы можем надеяться, что из нынешнего сражения и страданий родится новый мировой дух, который создаст для себя новую совокупную цивилизацию?
На эти вопросы может ответить только время, ибо даже в нашу эпоху катаклизмов мировые движения разворачиваются очень медленно, и едва ли кому-нибудь из ныне живущих доведется увидеть исход этой схватки на всемирной сцене. Однако, в связи с тем, что этот конфликт — конфликт философий, «духов», т.е. психологических сил в индивидах и нациях, то, возможно, психологи на основании понимания законов, управляющих этими силами, смогут дать нам ключ к его вероятному развитию? Ведь психолог может наблюдать развертывание этого же самого конфликта в миниатюре в отдельных личностях. В конечном счете проблемы и противостояния, нарушающие мировой покой, должны разрешиться в душе индивидов, прежде чем они будут сняты во взаимоотношениях наций. С этой точки зрения, они должны быть разрешены на протяжении одной жизни.
В индивиде основные инстинкты требуют удовлетворения не менее настоятельно, чем в нации; и здесь тоже цивилизация навязывает правила поведения, направленные на подавление или модификацию этого требования. Каждый ребенок подвергается воспитанию, сдерживающему его естественную реакцию на собственные импульсы и побуждения. Такое сдерживание заменяет общественные или общепринятые нормы поведения. Во многих случаях в результате сознательная личность оказывается слишком сильно обособлена от своих инстинктивных корней; она становится слишком слабой и хрупкой, а возможно, даже заболевает; это продолжается до тех пор, пока с течением времени подавленные инстинкты не восстают и не поднимают революцию, подобную той, что угрожает покою мира.
В индивиде, как и в нации, вытекающий конфликт может вызвать асоциальные или криминальные реакции; или, если подобное поведение не допускают его моральные устои, — невротические либо даже психотические проявления. Однако никакого реального разрешения такой фундаментальной проблемы не существует, за исключением осознанного переживания конфликта, возникающего, когда инстинкты восстают против чрезмерного угнетающего управления сознательного эго. Если эго вернет свой контроль, то восстановится status quo ante и продолжится истощение жизни, которое может завершиться полной стерильностью. С другой стороны, если подавленные инстинкты обретут власть и сместят эго с его господствующего положения, то индивид окажется в опасности моральной или психической дезинтеграции. То есть он либо утратит все моральные ценности — как говорится, «пошло оно все к черту» — либо потеряется сам в неразберихе коллективных или безличных инстинктивных побуждений, которые вполне могут нарушить его психическое равновесие.
Но если у столкнувшегося с такой проблемой индивида достаточно отваги и уравновешенности, чтобы в открытую разобраться с этим вопросом, не позволяя ни одному из соперничающих элементов отступить в бессознательное, невзирая на последующую боль и страдания, то конфликт может разрешиться в глубине бессознательного спонтанно. Такое разрешение появится не в форме интеллектуального умозаключения или продуманного плана, а всплывет в сновидении или фантазии в виде образа или символа столь неожиданного и вместе с тем настолько адекватного, что его появление покажется чудом. Такой символ помогает найти выход из тупика. Он способен совместить противостоящие требования психики в новообразованную форму, благодаря которой жизненные энергии могут устремиться в новом, созидательном направлении. Юнг назвал этот символ примиряющим-'. Его сила способствует не только разрешению безвыходной ситуации, но и осуществлению трансформации или модификации инстинктивных влечений индивида: в личностной сфере это соответствует такой модификации инстинктов, которая, по меньшей мере до некоторой степени, была осуществлена в масштабах расы на протяжении столетних культурных усилий
Это нечто совершенно отличное от изменения сознательной позиции, возможного в результате воспитания или образования. Это не компромисс и не решение проблемы, достигнутое благодаря усилению контроля за асоциальными тенденциями, вспышками гнева и тому подобного. Первоначально конфликт возник именно потому, что такие попытки морального контроля были либо безрезультатными и индивид остался во власти собственных необузданных желаний, либо слишком успешными, и в этом случае его насущные жизненные ключи оказывались перекрытыми внутри него, а сознательная жизнь становилась сухой и серой. Примиряющий символ появляется только после провала всех таких сознательных попыток найти решение. Он всплывает из глубин бессознательной психики и оказывает свое созидательное влияние на недоступном рациональному сознанию уровне психической жизни, где он способен осуществить изменение самого характера инстинктивного стремления, в результате которого фактически меняется природа побуждения «Я хочу».
Это звучит почти невероятно. Тем не менее, не подобное ли изменение произошло в результате культурной эволюции человечества? Оно представляет различие между первобытным, или диким, и культурным человеком. Человека примитивной культуры можно обучить всем ремеслам и наукам западной цивилизации, однако его глубочайшие реакции так и останутся примитивными: всякий раз при пробуждении какой-либо сильной эмоции или возникновении стрессовой ситуации он будет находиться во власти бессознательных импульсов. В противоположность этому, инстинктивные реакции западного человека в значительно большей степени связаны с его сознательным эго и намного более надежны. Однако, как нам хорошо известно, он ни в коей мере не остается таким цивилизованным — в глубочайшем смысле этого слова — всегда. Очень многие индивиды на самом деле не достигли того психического развития, что в целом повлияло на идеалы нашей цивилизации и характер людей, которые в силу сложившегося факта являются поистине культурными личностями.
Этот момент может прояснить исторический пример, демонстрирующий различие качества инстинктивных реакций различных людей в условиях сильного стресса. Когда полярная экспедиция Грили, потерпев неудачу, вынуждена была зимовать на крайнем севере без продуктов питания и топлива, некоторые из ее членов под влиянием тех лишений и неизвестности, что им пришлось вынести, сильно опустились. Девид Брейнард пересказал эту историю в The Outpost of the Losf. Одни не пускали своих товарищей в общий спальный мешок, чтобы согреться после арктического холода, когда они возвращались с поисков пищи для всей группы; другие стали воровать скудные запасы пропитания; неоднократно существовала опасность завершения различных ссор кровопролитием. Однако подобное моральное разложение затронуло не всех членов экспедиции. Некоторые, в особенности Брейнард и сам Грили, сохраняли самообладание на протяжении всего этого тяжелого испытания и как само собой разумеющееся жертвовали собой ради благополучия всей группы.
Что же удержало их от разложения? Возможно, у этих людей сознательное эго оказалось более организованным и тренированным и потому они могли эффективнее контролировать примитивные побуждения, на которых основывается человеческая психика? Эти люди страдали от голода и холода не менее своих товарищей, а озабочены судьбой экспедиции были даже сильнее остальных. Почему они не пали духом и не взрывались вспышками неконтролируемой ярости? Может быть, у этих двух индивидов форма самого инстинктивного побуждения претерпела тонкую трансформацию, в результате чего скрывающийся внутри первобытный человек оказался не таким грубым и эгоистичным, как у их товарищей?
Мы не можем покончить с этой проблемой утверждением, что Брейнард и Грили просто оказались лучше остальных. Существует достаточно примеров, когда люди в условиях сильного стресса в ответ на несдерживаемые инстинктивные импульсы иногда поступали совершенно эгоистичным образом, но впоследствии, после некоторых незабываемых внутренних переживаний обнаруживали, к своему удивлению, что их спонтанные реакции изменились настолько, что они даже уже и не помышляют об асоциальных действиях. В подобных случаях приходится делать вывод об изменении характера безличного импульса. Дело не в том, что эти индивиды более героичны или умышленно менее эгоистичны, чем прежде. Факт заключается в том, что изменилось их сознание. Их собственные нужды и безопасность просто не выходят на передний план, и безличный импульс уже больше не проявляет себя чисто эгоистическим образом в процессе вполне спонтанной реакции на ситуацию. Такой человек свободен от принуждения своих примитивных влечений; его сознание уже больше не идентифицирует себя с инстинктивным или соматическим «Я», а смещается к новому центру, в результате чего глубоко изменяется все его существо.
Подобного рода трансформации характера часто наблюдаются после религиозного обращения, когда их появление ожидается как результат лишений и тяжелых испытаний религиозной инициации. В отдельных случаях они происходят после глубоких эмоциональных переживаний абсолютно личного характера. Классическим примером служит переживание Павла по дороге в Дамаск: благодаря ему изменился его характер и само направление его жизни. С этим изменением он прожил до конца своих дней. Это не было простым выражением преходящего настроения; не было это и примером энантиодромии — драматического перехода к противоположной комплементарной позиции, который часто происходит в так называемых массовых обращениях и может с одинаковой легкостью осуществляться в обоих направлениях. Напротив, результатом снизошедшего на Павла просветления была далеко идущая и устойчивая трансформация, затронувшая всю его жизнь.
Глубокие психологические изменения подобного типа могут происходить в результате внутреннего переживания, названного Юнгом процессом индивидуации4. Такие изменения можно наблюдать у людей, подвергающихся анализу по разработанному в аналитический психологии методу. Это изменение затрагивает сам характер основных инстинктов, которые, вместо того чтобы компульсивным образом оставаться привязанными к своим биологическим целям, трансформируются для работы в сфере психики.
Эти трансформации, наблюдаемые у отдельных личностей, аналогичны психологическим изменениям, происходящим в человеческой природе, начиная с времен человекообразной обезьяны и до самых развитых и цивилизованных представителей современного человечества. Мы можем проследить, хотя бы приблизительно, стадии постепенной модификации и трансформации инстинктивных побуждений, сменявшие друг друга с ростом и развитием сознания в ходе нашей долгой истории. Развитие индивида проходит аналогично: то, что было достигнуто человеческой расой за бесчисленные века, должно повториться за короткий промежуток в несколько лет в каждом мужчине и в каждой женщине, для того чтобы индивиды каждого поколения могли достичь личного уровня сознания, соответствующего их эпохе. Фактически этот процесс должен быть ускорен, чтобы каждое поколение могло внести свой весомый вклад в психическое развитие человеческой расы.
За многие столетия были разработаны различные методы ускорения этого процесса. Некоторые из них использовались достаточно долго, но впоследствии были отвергнуты. Иногда метод, удовлетворяющий особенностям одного столетия, не соответствовал следующему. Ни один из них не оказался универсальным. Из современных главным является метод, разработанный медицинскими психологами, открывшими, что невротические и другие психические заболевания часто являются следствием инфантильности или примитивности, сохраняющихся на заднем плане психики пациента. Особое внимание Юнг уделял культурным аспектам и значению человеческих проблем, которые поверяли ему пациенты. Поэтому ему удалось углубить наше понимание процесса развития сознания в большей мере, чем кому-либо из его предшественников в этой области, сфера интересов которых, главным образом, сосредотачивалась на терапевтических аспектах психологической работы. Ценность и значение этих открытий едва ли можно переоценить, ибо Юнг продемонстрировал, что ускорение эволюции инстинктивных влечений действительно возможно. И, таким образом, можно способствовать культурному развитию индивида, который не только освобождается от своих асоциальных побуждений, но и одновременно обретает доступ к энергии, ранее запертой в биологических и инстинктивных механизмах. Благодаря такой трансформации мужчина или женщина становятся культурными и цивилизованными личностями, достойными гражданами мира.
Предположение о том, что отношение индивида к своим личным конфликтам и проблемам может как-то ощутимо влиять на международную ситуацию, затрагивающую судьбы миллионов людей, может показаться абсурдным, как и переключение с общей проблемы на индивидуальную, как если бы они были эквивалентны. Тем не менее так поступать должен каждый, обладающий даже минимумом психологического инсайта, если он хочет понять эпоху, в которой живет, или внести сознательный вклад в разрешение мировой проблемы.
Участвующие в мировом кризисе миллионы людей — индивиды; эмоции и динамические побуждения, стоящие за столкновениями армий, — зарождаются в индивидах. Это психические силы, скрывающиеся в индивидуальных психиках. В настоящий момент тысячи людей до сих пор заражены теми психическими инфекциями, которые совсем недавно породила мировая война. От этого психического заболевания пострадали не только тоталитарные нации; нам тоже грозит эта зараза по той простой причине, что мы живем в том же самом мире, а психические силы не знают географических границ.
В индивиде, как и в государстве, тоталитарная позиция препятствует элементарной свободе части целого. Одна из частей присваивает себе всю власть и привилегии, практически порабощая или карая остальные части, если они отказываются поддерживать доминирующий элемент. Однобокость психического развития западного человека очень похожа на жесткую однонаправленность этой позиции. Сознательное эго взяло на себя власть над всей психикой, часто игнорируя само существование других реальных нужд и ценностей. Оно подавило эти другие аспекты психики и вытеснило их в тайные глубины бессознательного, где они попали под влияние темных архаичных сил, которые, подобно «образам скрывающимся под водами сна», беспрестанно пребывают в неизведанных уголках человеческой психики. Для того чтобы в психическом развитии человека произошел какой-либо дальнейший шаг вперед, необходимо положить конец исключительному господству сознательного эго и модифицировать первобытную безжалостность самих примитивных инстинктов, чтобы их энергия была доступна для культурного прогресса индивида, а вместе с тем — и всего общества.
Когда благодаря изучению собственного бессознательного индивид расширит свои познания о скрытых сферах психики и осознает богатство и жизненную энергию этого непознанного мира, его отношение к внутренним динамическим и безличным силам в корне изменится. «Я» с его мелочными личными желаниями окажется незначительным, а индивид, благодаря углублению инсайта и лучшему пониманию смысла жизни, сможет освободиться от господства бессознательных побуждений.
Тот факт, что подобная перемена возможна в индивиде, может дать нам ключ к направлению, по которому должно следовать человечество, чтобы избавиться от повторяющихся вспышек насилия, угрожающих самому его существованию. Для человеческой расы опасность исходит не от недостатка материальных ценностей или технического неумения использовать их, а от неотступной дикости самого человека, духовное развитие которого столь далеко отстает от его научных знаний и технической изобретательности.
1. К.Г. Юнг в книге «Mysterium Coniunctionis» говорит: «"Религия" на примитивном уровне представляет собой психическую регулирующую систему, скоординированную с динамизмом инстинкта. На высшем уровне эта изначальная взаимозависимость иногда утрачивается, и тогда религия легко может начать противодействовать инстинкту, в результате чего первоначальные компенсирующие отношения вырождаются в конфликт, религия «окаменевает» в формализме, я инстинкт теряет свою силу». Юнг К.Г. Mysterium Coniunctionis. — М.: Рефл-бук; К.: Ваклер, 1997. - С. 450.
2. Это было написано в 1946 г.
3. См. обсуждение примиряющего символа в Psychological Types, pp. 25Sff., 47Sff and chap. V. [Рус. пер. — Юнг К.Г. Психологические типы. — М, СПб.: Прогресс-У ниверс, 1995].
4. Подробное описание этого процесса, основанное на изучении двух клинических случаев, было опубликовано Юнгом в работе «Исследование процесса индивидуации» в книге «Архетипы коллективного бессознательного» и в работе «Psychology and Religion» в Psychology' and Religion: West and East (C.W., II). Две другие истории болезни с подробным субъективным материалом представлены Н. G. Baynes, Mythology of the Soul. [Рус. пер. Юнг. К.Г. Психология и религия. В кн.: Юнг К.Г. Архетип и символ. — М.: Ренессанс, 1991.] Практические аспекты данного процесса обсуждаются в последующих главах настоящей книги.


2
ТРАНСФОРМАЦИЯ ИНСТИНКТИВНЫХ ВЛЕЧЕНИЙ
Идея о том, что характер основных инстинктов при определенных обстоятельствах может претерпевать фундаментальную модификацию или трансформацию, весьма необычна и неизвестна большинству людей. В результате такой модификации инстинктивные побуждения перестают быть исключительно и непременно привязанными к биологическим целям организма — целям, которые неизбежно касаются выживания и благополучия индивида и его прямого потомства — и направляются, по крайней мере отчасти, на культурные цели. В данной главе представлено дальнейшее изучение этого процесса, а оставшийся объем части I посвящен более детальному исследованию проблемы применительно к трем основным инстинктам. Часть II посвящена обсуждению методики, используемой в аналитической психологии для содействия упомянутой трансформации.
Инстинктивные побуждения или жизненно важные влечения всегда представляются сознанию под маской совершенно личного характера, как «Я хочу» или «Я должен иметь», независимо от того, служит ли причиной этого настоятельного и неотложного требования голод, сексуальное удовлетворение, собственная безопасность или стремление к господству. Но личностный характер потребности иллюзорен: фактически «Я хочу» — это просто личностное выражение факта, что сама жизнь «хочет» во мне. Более правильно называть побуждение безличным; по своему происхождению оно экзопсихическое и действует в индивиде совершенно независимо от его сознательного контроля и нередко фактически ему в ущерб. Оно касается только продолжения жизни и, говоря в общем, в большей мере выживания расы, чем индивида. В результате слепого действия непреодолимого инстинктивного влечения индивид может быть даже принесен в жертву или сам пожертвовать собой ради продолжения рода, причем не из альтруистических побуждений, как можно было бы предположить, а совершенно не осознавая, что может повлечь за собой его повиновение своему внутреннему импульсу. Так, например, трутень неизбежно и не имея выбора летит за половозрелой маткой, даже не предполагая, что это его последний полет. Если ему повезет в погоне за обладанием, то он умрет при удовлетворении своего инстинктивного желания. Если потерпит неудачу, то может оказаться слишком истощенным для того, чтобы вернуться в улей или, достигнув его, будет убит на пороге как не представляющий больше никакой ценности для сообщества. Безличный характер инстинктивных побуждений можно наблюдать не только у насекомых. Инстинктивный характер имеет и странное непреодолимое влечение, которое периодически заставляет леммингов тонуть в океане. И разве можем мы утверждать, что безумие войны, время от времени овладевающее современным человеком, сильно отличается от описанного выше?
Крайне личностный характер, свойственный инстинктивным побуждениям, обусловлен недостаточностью сознавания. Индивид, избавившийся с возрастом от настоятельного детского «Я хочу», продолжает осознавать свои физические нужды, но он обретает определенную степень независимости от них. Он больше полностью не идентифицируется со своим голодом, сексуальностью или другими насущными физиологическими потребностями, а может воспринимать их с определенной относительностью и откладывать удовлетворение до появления благоприятствующих условий. Ребенок на это не способен. При возникновении физического дискомфорта он кричит до тех пор, пока тот не будет устранен, и совершенно не задумывается о неудобствах или комфорте своей кормилицы. Он, не колеблясь, выхватит лакомый кусок у другого, мало задумываясь о возможных последствиях.
В ходе развития ребенка небольшая часть этой безличной инстинктивной энергии избавляется от чисто биологической направленности и освобождается для более сознательных целей. В результате часть бессознательной психики отделяется и образуется личностное сознание. Это личностное сознание, называемое самим индивидом «Я», часто кажется ему представляющим всю психику, но это иллюзия. В действительности оно представляет весьма малую часть всей психики, которая в остальном, главным образом, остается бессознательной и безличной или коллективной в своих целях и проявлениях. Безличная часть психики не связана с субъектом, «Я», и не находится под его контролем; скорее она функционирует в нем так, как если бы некто или нечто другое говорили или действовали внутри него. По этой причине Юнг назвал ее объективной психикой. Для наблюдающего «Я» она является таким же объектом, как и объекты окружающего мира.
Поскольку бессознательная часть психики безлична, она лишена тех качеств, что характерны для сознания и зависят от установившегося «Я» как фокуса сознания. Сознательное «Я» видит все со своей собственной точки зрения. Вещи либо хороши, либо плохи — для меня', объекты либо рядом, либо далеки — от меня, надо мной, или подо мной; справа или слева, внутри или снаружи и т.д. — по всему диапазону пар противоположностей. Однако в бессознательном такое положение дел не превалирует. Здесь вперед и назад не дифференцируются, ибо отсутствует отправная точка, отталкиваясь от которой можно было бы определять направление движения. Аналогичным образом бок о бок располагаются и хорошее и плохое, истинное и ложное, созидательное и разрушительное — подобно большим рыбинам из поэмы Николаса Барно Дельфина — «их две, но тем не менее они — одно».
Когда бессознательное содержание прорывается в сознание, становится очевидной его двойственность, и в результате возникает конфликт. Требуется сделать выбор. Ценности, казавшиеся несомненными и незыблемыми, становятся сомнительными, спорные вопросы выглядят запутанными; твердая почва под ногами, считавшаяся прежде прочной, содрогается и расступается; примирение и восстановление покоя возможны только после выработки новой позиции.
Обычный человек, предполагающий, что его сознательное эго представляет всю психику, верит, что он действительно цивилизован и культурен, каким внешне и является. Если временами его мысли или поведение бросают тень сомнения на эту лестную самооценку, он оправдывает такое отклонение от собственных стандартов человеческой слабостью, простительным недостатком или считает их чем-то, не имеющим особого значения.
Подобное общее самодовольство серьезно подорвали исследования Фрейда, продемонстрировавшего, что под подобающей маской приличия у всех мужчин и женщин скрываются импульсы и влечения примитивного инстинкта. Это открытие оказалось крайне шокирующим для рядового человека наших дней. В действительности каждого индивида, ощутившего в ходе аналитического сеанса или в какой-нибудь жизненной ситуации то, что первичной движущей силой его души является примитивный инстинкт, этот факт глубоко потрясает, даже несмотря на то, что сама теория Фрейда уже не кажется столь поразительной.
Распространенное мнение заключается в том, что теория Фрейда касается исключительно или в основном сферы секса, но она применима и в отношении других аспектов жизни; в ходе анализа значительное внимание уделяется импульсам агрессии и мщения. Например, большинство людей считают себя миролюбивыми, в разумных пределах свободными от навязчивого побуждения инстинкта самосохранения. В мирное время такие люди говорят, что ничто и никогда не может заставить их убить другого. Тем не менее, хорошо известно, что в пылу и страхе сражения человеком, который обычно имеет мягкий нрав и пацифистские убеждения, овладевает инстинкт убивать, чтобы не быть убитым. Такой человек может серьезно встревожиться, обнаружив в себе скрытую жажду крови, ибо в повседневной гражданской жизни мы не осознаем силы наших примитивных инстинктов и не видим того, что лежит за спокойной внешностью в каждом из нас. Мы просто не замечаем дикого зверя, притаившегося в бессознательном.
Аналогичным образом те из нас, кто никогда не испытывал нужды, не имеют ни малейшего представления о своем поведении в условиях голода. При таких обстоятельствах внешне цивилизованные люди могут прибегнуть ко лжи и обману, воровству и даже убийству ради удовлетворения своего всепоглощающего инстинкта. Преступления из ревности, составляющие значительную часть серьезных уголовных дел в судопроизводстве, совершаются не только представителями преступного мира, но и мужчинами и женщинами, которые во всех других отношениях являются благопристойными и уважаемыми гражданами. Это примеры того, как контроль эго может быть нарушен настоятельными требованиями неистового инстинкта, который, сбросив свои обычные ограничения, раскрывается во всей своей неприкрытой и примитивной дикости.
Инстинкт голода и стремление к воспроизведению потомства, с его побочным аспектом сексуальности, представляют собой основные проявления жизни. По их наличию или отсутствию мы определяем, представляет ли собой рассматриваемая структура живое существо или нет. Поведение всех организмов, не имеющих развитой центральной нервной системы, полностью контролируется этими изначальными инстинктами. На самой ранней стадии развития реакция на пищевой или половой раздражитель является автоматической и обязательной. Она запускается каждый раз при появлении объекта, пригодного для удовлетворения побуждения. Однако с развитием центральной нервной системы положение дел меняется. Организм начинает обретать способность использовать возможность выбора. Он больше не является просто механизмом, вынужденным реагировать на раздражители чисто автоматически. С развитием нервной системы проявления элемента выбора и освобождения от господства инстинкта становятся все более выраженными до тех пор, пока, в случае высших животных, мы не оказываемся перед необходимостью говорить о психическом факторе, хотя и зависимом от контроля нервной системы, но обособленном от него. С появлением психики модификация инстинктов активизируется, и в некоторой мере они подпадают под контроль самого индивида. Юнг назвал этот процесс психизацией (одушевлением) инстинкта1. На протяжении столетий с развитием психики контроль над инстинктами последовательно увеличивался. Они постепенно изменялись, теряя в определенной мере автоматический и принудительный характер. При этом индивид обретал все большую свободу выбора и действия. Тем не менее в условиях стресса он и сейчас может временно или навсегда утратить так тяжело доставшийся контроль и снова попасть под деспотичное влияние инстинкта. Это всегда считалось регрессией, влекущей за собой потерю человечности, несмотря на то, что ей может сопутствовать прилив энергии и ощущение освобождения от сдерживания, ставшего невыносимым.
То, что компульсивность примитивного инстинкта с появлением психики модифицировалась — очевидный факт, доступный для повседневного наблюдения. Однако вопрос о том, вследствие чего произошла эта перемена, остается открытым. Мы не можем сказать, что изменение было вызвано сознательным эго, когда из бессознательного в ходе какого-то необъяснимого процесса появилась сама психика. Появление психики едва ли было бы возможным, если бы единственными мотивирующими силами организма были элементарные стремления к самосохранению, воспроизведению и господству. По этой причине Юнг выделяет еще три влечения, которые обладают характерной компульсивностью инстинктов и мотивируют психическую жизнь отдельного индивида. Это — стремление к деятельности, влечение к рефлексии и так называемый инстинкт творчества. Последнее из названных побуждений он определяет как психический фактор, сходный с инстинктом, но не тождественный ему. Он пишет:
«Богатство человеческой психики и ее сущностный характер, вероятно, определяются этим инстинктом рефлексии... [С его помощью] раздражитель более или менее полностью трансформируется в психическое содержание, то есть, он становится опытом: естественный процесс трансформируется в сознательное содержание. Рефлексия является par excellence*. Культурным инстинктом, и его сила проявляется в способности культуры отстаивать себя перед лицом дикой природы»2.
В результате этого побуждения или необходимости сосредотачиваться на приобретенном опыте, отражать его в драматургии и пересказывать устно основные инстинкты человека — и только одного человека из всех живых существ — в некоторой степени модифицировались и лишились части своей компульсивности. Это позволило им принять участие в удовлетворении растущих потребностей психики и не остаться неразрывно привязанными к нуждам непсихической, то есть биологической (животной) жизни.
Эта трансформация произошла в случае каждого из трех основных инстинктов. Сексуальность, наряду с выполнением биологической функции, теперь служит и удовлетворению эмоциональных потребностей психики. Инстинкт самозащиты побудил к организации общественной жизни с ее коллективными предприятиями и основополагающими социальными взаимоотношениями. Удовлетворение голода — первоначально чисто биологическая активность — стало фокусом, способствующим формированию товарищеских отношений. Примитивная потребность голодного животного оказалась под таким контролем психики, что совместное удовлетворение голода стало самым распространенным способом заведения знакомства с другими людьми и выражения дружеского расположения. То, что первоначально было простым принятием пиши, окружено сложными ритуалами и обычаями, а сам инстинкт служит преимущественно удовлетворению эмоциональных потребностей. Мы ощущаем неудобство при постоянном принятии пищи в одиночестве и чувствуем реальную потребность разделить свои деликатесы с другими, устроить небольшую вечеринку на радость всем. В китайской книге «И-шин» это осушение описывается как: «У меня есть хороший кубок, я разделю его с тобой»3. А когда мы хотим выразить свое удовольствие от встречи с другом, то совершенно спонтанно отмечаем это событие обедом или ужином. Даже наши религиозные праздники проводятся с выделением этой темы: радостные — пиршествами, а периоды покаяния или скорби — постами.
После своей частичной модификации в интересах психики инстинкт голода может проявляться в совершенно ином качестве, например, в виде какого-нибудь другого настоятельного желания, характеризующегося ненасытностью. Выражением инстинкта голода может быть любовь к деньгам, чрезмерное честолюбие или какая-либо иная безграничная устремленность, пробуждающаяся в человеке даже в том случае если сам индивид совершенно не осознает этого факта.
Страстное желание насытиться служит выражением голода в биологической сфере. Но человеческое существо требует пищи и иного рода, причем эта потребность может быть такой же настоятельной, как и физический голод, и не менее неумолимой по своей навязчивости. Для того чтобы понять насколько естественно и бессознательно для обозначения этих других потребностей используются термины из области физического голода, следует лишь вспомнить выражения, употребляемые при их упоминании. Мы «усваиваем» идею или «впитываем» мысль. Пропаганду «скармливают» бездумному народу. Короткая молитва советует нам «прочитать, отметить, выучить и внутренне переварить» учение. Обращаясь к сленговым выражениям, мы «пережевываем новую идею» или «плюем на нее», когда отвергаем, и говорим «я не перевариваю ее». Такие выражения почти неизбежны в разговоре об идеях, но символизм принятия пищи и пищеварения используется также и в связи с другими вопросами. Например, фраза «голод и жажда после праведности» обозначает нечто более глубокое, чем интеллектуальное понимание и более тесно связана с идеями, представляемыми обрядами «поедания божества», в которых участники ритуальной трапезы ассимилируют божественные качества. Считается, что в нашем собственном обряде причастия причащаемый реально впитывает не только сущность Христа, но и его самого, и что впредь Христос будет пребывать в его сердце вместе с верой В результате модификации и развития инстинкт голода из чисто биологической сферы, где он выступает манифестацией физической или соматической потребности, заявил о себе в психической сфере. Здесь он служит сознательному эго в форме честолюбия, самоуважения или стремления к накопительству. Но возможна и дальнейшая его модификация вплоть до достижения такой стадии, когда голод уже не затрагивает исключительно личное имущество или собственное возвеличивание, а ищет удовлетворения в высшей цели надличностного или религиозного характера.
Из этого краткого наброска можно видеть, что постепенная трансформация инстинкта голода осуществляется в три стадии. Они соответствуют трем этапам развития человека, которые в другой своей работе я обозначила как стадию наивного сознания, стадию эго и стадию осознания самости4. Подобные же шаги можно проследить и в эволюции других основных инстинктов: стремления к самосохранению, сексуальности с сопутствующим ей родительским комплексом, и влечения к власти. В каждой из этих областей на первой стадии в поле сознания доминируют биологические нужды и связанные с ними инстинктивные импульсы; фокальный центр, «Я», полностью подчинен аутоэротическим желаниям. Я назвала этот центр «аутос»5.
На второй стадии центром сознания становится эго и инстинктивные влечения модифицируются благодаря своим взаимоотношениям с новообразованным эго-сознанием, которое, в свою очередь, заявляет о себе как «Я». На третьей стадии эго смещается с центрального положения и по своему значению становится второстепенным по отношению к новому центру сознания, Самости, категорический императив которой обретает всеобщий контроль.
Юнг употребляет термин «Самость» для обозначения центра психического осознавания, выходящего за рамки эго-сознания и включающего все обширное пространство психики, которое обычно остается бессознательным. Таким образом. Самость представляет не только личностное сознание, но и безличное также. Большинство великих мировых религий считают достижение этого уровня наивысшей целью. Она описывается выражением «обнаружение Бога в себе». Ибо Самость, центр этого сознания нового типа, ощущается как нечто отличное от эго и обладающее абсолютным господством в психике. Она заявляет о себе командным голосом, обладающим такой же властью над индивидом, как инстинкты. Активно функционируя в человеке, этот центр способствует поглощенности внутренней, субъективной жизнью, что со стороны может показаться аутоэротическим эгоцентризмом. Однако если индивид четко различает личностное «Я», аутос или эго, и этот центр внеличностной, непреодолимой власти, то это, несомненно, не аутоэротическая поглощенность, а заинтересованность высшей ценностью, имеющей огромное значение для развития психики, а следовательно, и для всего человечества.
Эти последовательные стадии развития характеризуют типы сознания, присущие различным людям. Индивид, полностью живущий на аутоэротической стадии, не может представить себе большего осознания и большей свободы человека, сознание которого модифицировалось появлением эго. Например, индивиду, не поборовшему с возрастом своей зависимости от физического комфорта, не понять самодисциплины человека, который может добровольно отказаться от притязаний на досуг и роскошь для того, чтобы полностью посвятить все свое время работе. Такая управляемая самоотдача непостижима для любителя легкой жизни, который обнаруживает, что подобное даже при желании выше его сил. Ибо хотя более развитый человек естественно осознает потребности своего тела, его инстинктивные влечения уже больше всецело не властвуют над ним. Но вместе с тем он не способен понять сущность сознания, управляющего им, когда Самость сменяет эго даже в умеренной степени.
Полное замещение аутоса эго или эго — Самостью в жизни, конечно же, не наблюдается. Действительно, для человека, полностью освободившегося от потребностей тела или совершенно лишенного желаний эго, едва ли было бы возможным практическое продолжение жизни. Эти побуждения нужны для человеческого существования, и без них остановилась бы жизнь тела, а вместе с ней — и жизнь сознательной личности. Поэтому, когда мы говорим об овладении центра сознания надличностной Самостью, следует помнить, что это замещение означает не устранение биологического желания, а его перевод в подчиненное положение. В результате такого процесса инстинкты, первоначально обладавшие полным контролем, становятся относительными по своему значению, а их компульсивный характер модифицируется постепенной психизацией, то есть, их энергия частично переноситься из биологической сферы в психическую. В ходе этого процесса часть власти отбирается у инстинктов, но лишь толика ее становится доступной для сознательной личности индивида; намного большая доля переходит к новому детерминанту объективной психической сущности.
Интересно отметить, что буддисты из секты Махаяна также различают три стадии человеческого сознания, поразительно соответствующих выделенным здесь нами. Наивная стадия, с преобладанием господства аутоса, когда индивидом полностью управляют его физические потребности и желания, характеризует «человека небольшого ума». Сознание такого человека, будучи ограниченным пределами его биологических влечений, крайне сужено. Ему, как говорят буддисты, «лучше всего верить в причинно-следственную связь»6. Его предостерегают об осторожном отношении к своей озабоченности аутоэротическими желаниями.
Индивида на эго-стадии развития буддисты называют «человеком среднего ума». Его внимание полностью нацелено на контроль своего окружения для собственного удовлетворения и блага. Он обрел некоторый контроль над своими инстинктивными побуждениями, царь для него теперь — эго. Он классифицирует все с точки зрения собственных желаний, принимая хорошее и отвергая дурное, не осознавая, что отвергнутое не перестает существовать, а погружается в бессознательное. Буддисты говорят, что на этой стадии «лучше всего осознавать действие закона противоположностей как внутри себя, так и снаружи».
Состояние индивида, которого буддисты называют «человеком высшего ума», соответствует третьей стадии нашей психологической классификации. У него наблюдается разрыв идентификации эго с высшей ценностью. В результате такой человек воспринимает внутренний динамический фактор как нечто отличное от сознательного эго, хотя и определенно располагающееся в рамках психики. По мнению буддистов, для его состояния «лучше всего понимать неотделимость познающего, объекта познания и действия познания».
Следует всегда помнить, что обсуждаемое здесь психологическое развитие не относится ни к сознательной личности индивида, ни к его внешней маске или персоне. Человек может приобрести достойные подражания манеры, его поведение может быть обходительным и корректным, а сам он — высокообразованным и обладать всем внешним культурным лоском, но его естественные инстинктивные реакции, проявляющиеся наедине с самим собой, могут разоблачать его как совершенно иную личность. Или же в условиях физического или психического напряжения он может поразить своих друзей и даже самого себя необузданными примитивными реакциями, которые неожиданно берут верх над позицией хорошо воспитанной личности. Такие реакции рождаются не в сознательной части психики; они исходят от безличной части и отражают не сознательный характер, а стадию развития, достигнутую безличной психикой. Инстинктивные реакции человека, будучи экзопсихическими по происхождению, находятся, главным образом, вне контроля его сознательного эго. Их сущность и характер определяются не сознательными манерами и представлениями, и даже не моральными убеждениями, а степенью психической модификации самих инстинктов — процесса, зависящего в первую очередь, как отмечалось выше, от действия инстинкта рефлексии.
Постепенное изменение формы этих инстинктивных побуждений проявляется также и в развитии религий, ибо непреодолимые и всесильные факторы бессознательного персонифицируются в божественных фигурах различных верований. Человек, как очень правильно сказано, создал Господа по своему образу и подобию — но не по образу своей сознательной личности, а по подобию того объективного психологического фактора, который единовластно правит в бессознательной части психики. Постепенное изменение, произошедшее в мировых религиях, идет параллельно медленной трансформации безличной и инстинктивной части человеческой психики. На заре человечества боги представлялись полностью обособленными от человека. Они жили своей собственной жизнью в некоем мире духов и цель ритуала состояла в построении мостика между человечеством и этими могущественными и непредсказуемыми владыками, которых необходимо было ублажать, дабы они обеспечили пишу и защиту от врагов и даровали людям и животным плодовитость. Это означает, что боги представляли силы природы — природы, окружающей человека, и его внутренней инстинктивной природы.
До того как человек научился контролировать свою природную инерцию и непредсказуемые импульсы, он ощущал себя полностью зависимым от прихоти богов в том, что касалось обеспечения жизненных потребностей. Но с постепенным освобождением психики человека от власти инстинктов и увеличением способности контролировать себя и свое окружение, его религия также изменилась, достигнув стадии, когда божественная сила представлялась как персонифицированный Господь, озабоченный благополучием своей паствы, но ненавидящий язычников, не желающих служить ему. Эта теологическая концепция соответствует эго-стадии психологического развития. Во всех более развитых религиях центральное учение уже миновало эту стадию и связано с восприятием Бога в самой психике. Однако обычно оно — удел посвященных, которые специальным наставлением и обучением подготовлены воспринимать откровения этого Бога лично. Такие откровения приходят посвященным как субъективное переживание, распознаются и осознаются как исходящие не от Бога на небе, а от Бога внутри. Они соответствуют объективной части бессознательной психики. Эзотерическое учение, постулирующее Бога извне, обитателя небес, взирающего на своих детей из небесного храма и обеспечивающего физические потребности человека, — Бога, от которого «исходят все хорошие вещи», включая духовные помыслы, благословение милости Господней и избавление от греха — обычно считается более подходящим для непосвященного верующего.
Субъективное восприятие эзотерического аспекта более высокоразвитых религий обозначается различными терминами. В христианстве это ощущение пребывания Христа в сердце, влекущее за собой такую жизненную позицию, как «да живет Христос во мне, а не я сам». В ходе многих столетий христианские мистики оставили свидетельства своих достоверных переживаний обнаружения этого «другого» в собственных сердцах. Иногда этот «другой» называется Христом, иногда — просто Богом. Он воспринимается как нечто отличное от души, в которой пребывает. Инициации древних мистериальных культов стремились вызвать в некоторой степени сходное переживание, но здесь посвященный ощущал, что он сам фактически стал богом, и в ритуале действительно величался как таковой. В Египте фараон во многом подобным образом становился Осирисом. Здесь за этим стоит идея, что индивид превращается в Бога. В восточных религиях обучение направлено на формирование осознания внутреннего Бога, ибо считается, что Атман всегда находится внутри и является самой сущностью человека. Хотя он скрыт от сознания непосвященного, для его распознания необходимо всего лишь преодолеть пелену авидьи или неведения, незрячести Эти формулировки представляют собой попытку выразить психологические переживания, реальность которых нельзя отрицать, невзирая даже на то, что язык их изложения чужд психологу. Эти переживания реальны7 и к ним следует подходить с непредубежденностью ученого. Используемые для определения таких переживаний догматические представления, не могут быть приняты за объективные факты, скорее их следует считать субъективными выражениями внутреннего переживания.
Психолог со всей серьезностью должен задаться вопросом: какова природа этих переживаний. Очевидно, они относятся к встрече с абсолютным детерминантой в психике, действующей со всей силой и неоспоримостью инстинкта, но являющейся выражением психического, а не биологического императива. Этот фактор не связан с сознанием, он не подконтролен сознательному эго, а действует как нечто иное в рамках психики. Он всегда представляется нуминозным явлением, имеющим все атрибуты tremendum *. В большинстве случаев психологи игнорировали переживания такого типа на том основании, что религия не входит в сферу интересов науки. Именно работе Юнга мы обязаны некоторым пониманием этого безличного фактора в психике, со всей очевидностью оказывающего огромное влияние на судьбу человека.
На Западе принято считать, что человек рождается либо с грубыми, либо с благородными инстинктами. Он — или грубиян от природы, или врожденный джентльмен, и его состояние считается неизменным. Как гласит поговорка: «Сколько мухомор водою не поливай, не вырастет из него боровик». Дикарь в душе всегда будет оставаться грубым, сколько его ни обучай учтивым манерам. Однако на Востоке считается возможным достичь трансформации основных элементов человеческого существа с помощью специальной тренировки и дисциплины. Различные формы йоги8 предписывают физическую и психологическую дисциплину, целью которой является «охладить огонь желания» или «съесть мир». На язык психологии это можно перевести как «осуществление трансформации инстинктов». Западная психология долго не понимала возможности подобного радикального изменения. Поэтому данный аспект человеческого развития игнорировался как психологами, так и педагогами Впервые гипотеза о возможности такой трансформации была выдвинута современными глубинными психологами при попытке объяснить некоторые явления, эмпирически наблюдаемые в ходе анализа бессознательного. Теперь признается, что трансформация существенно необходима для достижения фундаментального успеха в результате проведения анализа. Однако представить ее убедительные доказательства нелегко, ибо происходящая перемена имеет преимущественно субъективный характер и представляет собой изменение внутренних реакций и импульсов, возникающих спонтанно и составляющих задний план восприятия жизни индивидом.
Изменение обычно инициируется фрустрацией инстинктивных желаний, безвыходным положением, останавливающим человека и стимулирующим его к рефлексии. Он обращается к своему жизненному опыту и обнаруживает противостоящие элементы. Это ведет к конфликту, разрешение которого требует дальнейшей рефлексии. В ходе этого процесса психическая энергия индивида, его либидо, направляется внутрь его самого и начинает выполнять там свою творческую функцию.
Индивиды со слабым побуждением к рефлексии часто удовлетворяются жизнью, полностью связанной ограничениями аутоэротической стадии развития. Для них достаточно физических удовольствий, в том же случае, если добиться этого не удается, они растрачивают свою энергию в жалобах на собственное невезение и находят извращенное удовлетворение в жалости к самим себе. Для них принцип удовольствия-боли служит критерием добра и зла, хорошего и плохого, и по нему они выстраивают свою жизнь. Другие люди, нашедшие удовольствия недостаточными или обнаружившие, что постоянный выбор удовольствия ведет к столкновению с нежелательной болью, выбрали путь развития эго, предоставляющий приемлемое избавление от дилеммы. Они дисциплинировали аутос и открыли новый вид удовлетворения в честолюбии, престиже или власти. Эти мотивы могут оставаться на эгоистическом уровне или мобилизоваться на службу благородному идеализму. Данный уровень бытия присущ, вероятно, большинству мужчин и женщин западной цивилизации, и очень многие живут и умирают, останавливаясь на нем. Они постигли закон причины и следствия, но еще не осознали действия закона противоположностей вовне и внутри себя. Но и на этой стадии удовлетворения может оказаться недостаточно .для счастья. Индивид может увидеть действие закона противоположностей и обнаружить, что нет приобретения без соответствующей потери, что всякое добро уравновешивается злом, или что достижения сами по себе могут вызвать пресыщение. Способность добиваться собственных целей может ослабеть вследствие болезни либо преклонного возраста, могут не оправдать ожиданий давно лелеемые надежды и амбиции. В результате внутренней неудовлетворенности возникают конфликты — возможно, в связи с угрызениями совести или неудовлетворенными желаниями, жаждой неизвестно чего — опять же ведущие к необходимости рефлексии, являющейся началом сознания.
Сознанию новой стадии развития всегда предшествует чувство недостатка. Евклид определяет точку как нечто имеющее местоположение, но не имеющее протяженности. Что знает о протяженности сознание, ограниченное точкой? С позиции точки протяженность не существует. Протяженность представляет собой непостижимое измерение, и точка не может даже определить, имеется ли оно или нет, если в ней самой не существует латентной возможности протяженности, — это пустота, точка bindu, как назвали бы ее индусы, которую может компенсировать лишь нечто выше ее понимания, тем не менее туманно вырисовывающееся в ней. Это именно тот смутный предвестник высшей стадии осознания, который так часто заставляет индивида разочаровываться в беззаветно искомой удаче — по крайней мере по его мнению — и порождает в нем конфликт, который оказывается переломным пунктом в его жизни.
Когда такой конфликт возникает, он скорее всего разрастается, вбирая в себя все большую и большую часть жизненной энергии до тех пор, пока не займет главенствующее место в сознании. В этот конфликт вовлечены все аспекты жизни. За что бы человек ни взялся, повсюду он сталкивается с противоречиями, и никакой компромисс, никакие попытки подавления или усилия воли не могут помочь выйти из тупика конфликта. Здесь решающий момент, ибо если человек сможет подойти к этому конфликту в открытую, удерживая обе его стороны в сознании, то из глубин бессознательного может подняться примиряющий символ и указать скрытый, невидимый путь, который может вывести из безвыходного положения. Это постоянная тема легенд и мифов: в Момент крайнего отчаяния героя неожиданное решение приносит ему маленький ключ, чахлое или презираемое животное, карлик или ребенок показывают тайный выход из дилеммы, который герой сам проглядел.

Скачать книгу: Психическая энергия [0.50 МБ]