Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

бегущими к лесу, из темноты в них полетели тучи стрел и камней.
Легковооруженные опрометью кинулись обратно.
Действительно, варваров там было слишком много. У ворот сражалась
пока только ничтожная часть германцев. Быть может, даже не столько
сражалась, сколько выманивала нас.
Но это - сегодняшние мои мысли. А тогда я мало что понимал: я орал
"Барра!" и грохотал мечом о щит, приветствуя возвращавшихся участников
вылазки.
Под утро нас отвели с вала и дали поспать. Германцы поодиночке
подбирались к лагерю и пускали стрелы. Где-то - то приближаясь, то
отдаляясь - гремели их барабаны. Изредка из леса доносились песни, похожие
на завывания. Но мы были довольны. Отбитый приступ и удачная вылазка; для
уверенности в том, что завтра мы победим и прорвемся, больше ничего не
требовалось.
Я был почти счастлив, когда засыпал у костра.
Но вдруг я почувствовал, что нужно просыпаться, что мне пора, и
кто-то открыл мои глаза.
Будильник. Комната. В груди росло облегчение, очень похожее на
разочарование. Вместо коротких, ясных и быстрых ощущений сна умиротворяюще
навалилась обычная утренняя лень. Оно немножко страшно, это
полупервобытное состояние, владевшее мной во сне. Состояние, когда за
быстрым бегом событий начинаешь терять свое "я"...
Нет, все не так. Здесь не обойтись полутоном. Я испытывал настоящее
потрясение! Меня засунули в чужую шкуру (я сразу решил, что это шкура
какого-то далекого предка, что мой сон был проявлением генетической
памяти), и я ощутил в ней такие эмоции, которые никогда не посещали меня в
обычной жизни. Я пережил ярость, тревогу, гордость и радость.
Впечатление от сна преследовало меня весь день. Хотя оно было,
пожалуй, чересчур художественно. Вопрос о том, почему болит кисть руки,
ушел на второй план. Так же как и то, что главное для меня сейчас -
четверо легионеров, которые дрались рядом со мной, окруженные херусками.
Если я стану описывать их внешность, то ничего симпатичного не
получится. Это туповатые, рано состарившиеся люди. На лицах - складки,
морщины, шрамы. То, что один из них спас меня, а потом я спас его,
казалось всего лишь моментом в фантастически реальном, захватывающем
фильме. Да, это правильно! Именно кинематографические мысли заполняли
тогда мою голову. Я думал, что из сна могла бы получиться отличная
батальная сцена в хорошем историческом фильме. И я мог написать ее
сценарий. Я помнил многое. Например - пронизывающе яркие цвета. Светящиеся
зеленые дубовые листья на фоне оранжевого заката. Или глубокое
сине-фиолетовое небо ранним утром.
Я не выдержал и после работы помчался в библиотеку. Хотелось узнать
все, что можно, о Тевтобургском лесе. Почитал Тацита, Дельбрюка и
Всемирную историю. Оказывается, это был 9-й год нашей эры. Германцы
предательски напали на римлян. Те три дня пробивались через Тевтобургский
лес к крепости Ализон. Под конец меньшая часть сдалась в плен, остальные
погибли.
Они дрались в этом лесу три дня! Германцев было больше, и с каждым
днем к ним подходили все новые племена. Римляне должны были понимать, что
их перебьют. Ночь, тьма, черные бесформенные толпы, лес, где горы
перемешаны с болотами и зыбучими песками. Засасывающий, растворяющий,
примитивный мир... Но они дрались. А я при мысли о них испытывал
восхищение и уважение.
В этот день я перестал быть собой. Я стал восторженным, возбужденным
человеком. Весь вечер меня донимали мысли о том, что увиденное следует
записать. Правда, Дельбрюк рассказывает о первом дне сражения совсем
по-другому. Если верить ему, то почти все время шел дождь... Но я решил
заняться этим завтра. Я крутился на кровати и не мог заснуть. Час, другой,
третий. В таких случаях всегда засыпаешь неожиданно.
Да, я снова был там. Мысль о том, что Тевтобургский лес вернется в
мою жизнь еще раз, днем показалась бы дикой. Но как и вчера я - тот, из
двадцатого века, - не удивлялся.
Первое ощущение: мы держимся друг друга. Мы - пятеро оставшихся в
живых лесорубов. Рядом со мной Марсал и Сцева. Сзади - Чужак и Ибериец с
замотанной головой. Центурион разрешил ему пока снять шлем. Чужак уже в
третий раз предлагает отрезать ему оба уха: чтобы они не мешали ему
надевать шлем. Мы в третий раз смеемся.
С утра мы сожгли большую часть обоза, который связывал нам руки.
Провианта все равно почти не осталось. Но Ализон был рядом - в каких-то
двух переходах от нас. Главное - добраться до его крепостных стен.
Утром был большой бой. Нам удалось прорваться сквозь гати, хотя при
этом полегла едва ли не половина батавов. Германцы на гатях поначалу
сохраняли какое-то подобие строя. Они стояли густыми крепкими колоннами,
которые возглавляли раскрашенные красками и перьями вожди. Но едва мы
ступили на гати, все у них перемешалось. Каждый хотел побыстрее добраться
до римлян. Ради этого многие даже бросались в болото. Эта толпа впитывала
в себя любой удар, любой нажим, словно не обращала на него внимания.
Приходилось буквально прорубаться сквозь нее. Батавов сменил первый
легион. Потом наш. Правда, по-настоящему нам драться не пришлось. Германцы
разом, будто по команде, отхлынули назад, и мы выбрались на открытое
пространство.
Не знаю, как его назвать. Огромная поляна посреди леса. А скорее -
широкое и очень длинное поле. Высокая - местами по живот - рыже-зеленая
трава: что-то похожее на осоку, только мягче. И твердая почва под ногами.
Сцева сказал: "Они испугались". Варвары поняли, что вот так - лоб в
лоб - мы перережем их всех. У многих из германцев нет даже щитов. Зато
теперь появилась их конница.
Наша когорта шла справа от колонны, выполняя роль прикрытия. Рядом
находились легковооруженные воины и конница. Германцы крутились невдалеке
- то пуская стрелы, то делая вид, будто лавой бросаются в атаку. Раз за
разом вспыхивали быстрые конные схватки. Но римлян было мало, и они не
уходили далеко от пехоты.
Я обратил внимание, что стараюсь держаться рядом со вчерашними
соратниками. Не то, чтобы во мне от этого поселялось спокойствие. Но было
легче. И не только потому, что я знал: они меня выручат. До Тевтобургского
леса мы не особенно-то жаловали друг друга. Но здесь нельзя быть одному.
Одному здесь быть стыдно, скверно и невозможно. Это - другое время, ясное
и жестокое. Я был частицей их, а вместе мы были частицей всего остального.
Только так можно выжить. Выжить - значит пробиться.
Наше внимание привлекла странная картина. Среди германцев появился