Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

Невидимый мир,Анри Антуан Жюль-Буа 

Анри Антуан Жюль-Буа



НЕВИДИМЫЙ МИР







МАГИЯ
АЛХИМИЯ
ЛЮЦИФЕРИЗМ
САТАНИЗМ
ГАДАНИЯ
АСТРОЛОГИЯ
ТОЛКОВАНИЕ СНОВ
СПИРИТИЗМ
МАГНЕТИЗМ
ГИПНОЗ ПРИЗРАКИ

ОККУЛЬТИСТЫ
Оккультизм и МАГИЯ
Судьба дала мне возможность говорить о современных мне мистиках с беспристрастием летописца и симпатией. Жизнь сталкивала меня со всеми ними, и, признаюсь, мне интересны были эти люди; выделяясь на сером горизонте современной жизни,,их фигуры имеют какой-то мрачный и преувеличенный, но почти всегда оригинальный характер. И самые интересные из них — это, конечно, оккультисты.
Чтобы понять причудливость души магов, нужно познакомиться с их учением.
Оккультизм сильнее всего проявляется в смутные эпохи, полные нервных и умственных волнений; и может ли быть лучшая почва для него, чем наше время! Оккультизм напоминает пленительный цветок, распустившийся на горькой траве, излюбленной колдуньями—траве, дающей и забвение горя, и яд... Можно вдохнуть мимоходом благоухание прелестных и опасных лепестков, но увлекшийся ими теряет голову и навсегда сохраняет очарование их навязчивого запаха: в его вдохновении отныне слышится дыхание химеры; лицо омрачено боязнью; душа охвачена вихрем, поднимающимся из тех туманных бездн мысли, где вулкан гордости тлеет под пеплом бессилия и неудач.
Что же такое оккультизм, представление о котором обычно связывается с представлением о магии?
Трудно ответить на этот вопрос, ибо оккультизм спутан и многообразен, темен и блестящ одновременно и почти не поддается определению. Тем не менее мы не уклонимся от истины, если скажем, что оккультизм есть тайная система философии, обычно излагаемая в виде ряда символов; для того чтобы узнать ее во всей полноте,, необходимы устные поучения особого руководителя — «Гуру», как называют его индусы. Цель оккультизма — дать окончательное решение. одновременно и позитивное и мистическое, тех великих проблем, над решением которых бьется все человечество: о существовании Бога и мира, о происхождении зла, о человеческой, душе и судьбе ее.
Метод оккультизма имеет характер поэтический и восточный, ибо он состоит в аналогии и интуиции, которые приводят к непосредственному познанию через экстаз.
Путем аналогии, от законов видимых явлений, оккультизм поднимается к законам мира невидимого; мир физический — единственная реальность в глазах толпы — есть только иллюзия в глазах ясновидящего и посвященного. Но иллюзия эта не бессодержательна; это — книга чудес для того, кто умеет читать ее и постигать скрытый смысл ее знаков. Весь мир, доступный чувствам, все веши и тела — вот то покрывало, та одежда души, которую ткет Персефона в-Элевзинских Таинствах. Иллюзорность внешнего мира не заключает в себе лжи. Существование его делает науку и опыт возможными; путем усилий, борьбы, изучения и скорби мир готовит нас к восприятию величайших истин духа,— и в этом его смысл и значение. В Библии, -видимого мира, в каббале прожитой и продуманной жизни заключены великие истины духа.
Писаная Библия и бесчисленные страницы каббалы — для оккультиста лишь выражение в словах, знаках и аллегориях Библии и каббалы природы, той поэмы, которую тростинкой сил Бог начертал на папирусе вещества. Писаная Библия есть, <в некотором роде, «второе откровение»; первое откровение есть внешний мир и душа — два аспекта единой тайны и единой субстанции. Второе откровение — иначе говоря, второе покрывало, окутывающее нагую истину. Ибо, по выражению Элифаса Леви, имеющему смысл точный и глубокий, «открыть» -"• значит «скрыть вновь»,— reveler, c'est revoiler.
Наша интуиция, представляющая, по мнению оккультистов, более могущественное оружие познания, нежели философская индукция и дедукция, дает возможность проникнуть в смысл фигур, построенных аналогично выражаемым ими тайным истинам; и все равно, будут ли эти фигуры аллегориями и геометрическими схемами, как в Библии и каббале, или живыми формами, как в теле человека и в мире.
Пока оккультизм существует только в потенции. Быть может. человечество ближе подходило к нему в эпоху первых таинств Элевзина или в учениях некоторых неоплатоников. Им приготовлена была дорога для христианства, и в нем Церковь нашла некоторые элементы своих догм и верований (например. Троицу, ангельскую иерархию, зкстаз святых, как средство общения с Богом). Существование магии, этого извращенного порождения оккультизма, вытекает косвенным образом из чистого и возвышенного феномена экстаза.
По утверждению неоплатоников, посвященный достигает экстаза путем долгой подготовки, производимой умело и благоговейно; экстаз наступает по воле богов, в час, избранный ими для общения с верующими. В эту минуту истины, недостижимые для профана, становятся доступны чувствам. Покрывало материи рвется; наступает откровение духа. Мысли делаются видимыми фактами.
Незаконным детищем этой практической метафизики,
помимо деревенского колдовства, является оперативная,
или церемониальная магия. • „
Качества, приводящие к возможности экстаза, приобретают путем чистой жизни и воспитания воли; если этот путь кажется слишком трудным, то естественно рождается желание найти быстрые и верные, как бы механические средства, чтобы силой проникнуть во врата невидимого мира. Задача сводится к тому, чтобы ловкостью и силой захватить то, что достигается лишь терпеливым трудом и мудростью. 'Магу представляется слишком наивным ожидать сошествия божества; он надеется врасплох подчинить своей воле ту Причину Причин, которую он предполагает пассивной, и посредством ее властвовать над духами, ангелами и душой элементов.
В общем, маг располагает средствами, которые другим кажутся сверхъестественными; в действительности дело сводится к применению неизвестных еще сил, существующих в человеке и во Вселенной. Здесь уже нет никакого сверхфизического общения с божеством: происходит просто механическое направление тонких видов энергии, и магия утверждает, что все средства к этому имеются в ее распоряжении.
Наступило время показать магию такою, какова она есть, с ее ядовитым, развращающим влиянием, хитростью, игривой легкостью, суеверием и странно глубокими знаниями.

Ветви магического древа весьма многочисленны. Главнейшие из них — это алхимия, астрология и другие примыкающие к ней виды искусства гадания: некромантия, вызывание ангелов, духов и демонов, колдование, искусство по являться и исчезать и т.д.
Раздражая воображение вплоть до экстериоризации об разов, созданных мыслью (явление, известное в науке not именем галлюцинации), пуская хрупкую ладью рассудка и океан суеверий, надежд и навязчивых страхов, магия представляет собой чрезвычайно опасный, коварный психический яд.
И в то время как оккультизм, по-видимому, стремится установить правила высокой чистоты и альтруизма, порожденная им магия готова разбить все затворы, которыми сдерживаются страсти.
ПОРТРЕТЫ МАГОВ
Несколько лет, начиная с 1884 года, были забавным временем. Жили в то время три мушкетера, и их белые султан] развевались пока только в царстве иллюзий. И дали они клятву — своими только силами освободить «Психею», томившуюся в плену у неверных. Гидра материализма, говорили они, окружила чудную бабочку своими бесчисленными когтями. Нужно было, с перьями наперевес, начать войну. Это были До Кихоты более отдаленной и неуловимой Дульсинеи, неж< ли Тобосская красавица; это были рыцари невидимой, HI осязаемой души. Своими боевыми псевдонимами они избрали имена ассирийских планет — имена богов, не более и ь менее! Пеладан назвался Меродаком; Жуне стал Нергаль Небо стало именем Гуайта.
Пеладан писал тогда «Le vice supreme» и еще не мечтал? о той повредившей ему известности, которой он впоследствии добился.
В те времена он потрясал своей роскошной шевелюре над тарелками овощей в двадцать сантимов в соседнем трактирчике. Но что за важность! Это были дни триумфа, и( жизнь его протекала в служении грезе и красоте. Местожительства его не отличалось особой определенностью; то ( находил приют у Гайема, автора «Донжуанизма», то у ела ного трубадура Марьетона, которому в благодарность < дал имя «чаши нереальной сущности»; то, наконец, жил Станислава де Гуайта. Когда ему надоела парижская кухня, он отправился просвещать сердца чувствительных провинциалов. Фигура его, облеченная в средневековую куртку и опереточный плащ, мелькала в марсельских кафе, и дорожную трость, видневшуюся под складками, легко можно было принять за шпагу...
Маньяр, директор «Figaro», несколько раз рекламировал его в отделе разных известий, и реклама его отуманила. Он поверил, что завоюет Париж своими ярмарочными выступлениями. С помощью 'Антуана де Ларошфуко удалось ему единственное дело, имевшее общественный интерес: это была выставка розенкрейиерства. Впрочем, ее результаты выразились не столько в открытии шедевров новой эстетики, сколько в изменении на год или два дамских причесок. Вслед за тем он провозгласил себя «главою порочных» и стал писать энциклики, где отлучал от церкви папу.
Второй Дон Кихот был Альбер Жуне. Теперь он отказался от слишком специальной позиции, вновь назвался своим именем, которое ранее каббалистически переделал в «А1-ber Jhouney», и возвратился в лоно религии своих предков. Убедившись в своих непреодолимых мистических стремлениях, он нашел более мудрым признать большую Церковь и не терять более времени в маленьких часовнях, где каждый провозглашает себя по меньшей мере папой. Он был одной из первых романтических ласточек того движения, которое теперь или рассеялось, или приобрело административный характер. К счастью для него, он жил вдали от городского шума, в своей Сан-Рафаэльской вилле, на берегу Средиземного моря, переносившего когда-то на волнах своих Магдалину и Лазаря. Поэт в духе святой Терезы и Лойолы, он писал свои «Черные Лилии», «Царство Божие». «Книгу Страшного Суда» и так же мечтал о ритмизации душ. Он основал светский мистический орден, «Братство Звезды». В ранней молодости, когда он еще носил имя Нергаля, его смелые усы, вьющиеся волосы, красивое телосложение давали ему вид Аполлония Тианско-го, перевоплотившегося в Марселе. В конце концов он заметал, что семь планетных духов, которым он ежедневно молился, не стоят Троицы и святых. Сияющая, милосердная Лева улыбнулась ему когда-нибудь в лунную ночь — и культ Гекаты показался ему мрачным и бессодержательным. Часто видя восход солнца в горах, он заметил, что этот языческий бог имеет форму гостьи. Воспитавшись в традициях католицизма, он не мог вполне отдаться тем языческим силам, которым инстинктивно прелгючитал чистый лик Иисуса Наконец он больше не выдержал. Борода у. него отросла, волосы лежали естественно. Он почувствовал отвращение к демонам и мелким божкам, которые сидят, в элементах, как консьержи в своих каморках. Старые,воспоминания.религиозного детства поднялись на поверхность его сознания и мало-помалу затопили островки ереси. Маг потерпел крушение и — воскрес христианином. Он отправился к священнику, отрекся от заблуждений, сжег свои книги, исповедался, причастился...
Небо, третий рыцарь'недосягаемой Дульсинеи, заслуживает того, чтобы посвятить ему целую главу. Он был самым интересным из французских оккультистов нашего поколения; умер он несколько лет тому назад. Его очень ценили в избранных кругах, но известности среди широкой публики он не имел никогда. Между тем он носил звучное, подходящее к обстоятельствам имя.- Станислав де Гуайта/ «Guaita» — значит нечто среднее между поэтом и волшебником. Он дебютировал в литературе стихами — их нельзя назвать превосходными, но они и не слишком посредственны. Если им и не восхищались, то во всяком случае ценили довольно высоко. Rosa Mystica, la Muse Noire — таковы заглавия его поэм; они достаточно указывают, что уже тогда поэт бессознательно стремился к магии. Наконец ему попались книги Элифаса Леви; говорят, их указал ему Катулл Мендес. Они были для Гуайта долгожданным откровением. Душа экс-аббата Констана — эта неукротимая, эротическая, бурная и бессильная, иногда просветленная и пророческая душа — завладела колеблющейся личностью Гуайтэ, несколько разочарованного в то время увяданием своих литературных лавров. Духовное наследство Элифаса шло в .его руки; ему представилась возможность воздвигнуть в полумраке храм зла, где искрились бы сомнительные драгоценности дьявольских реликвий. С тех пор он оставил общество поэтов и затворился в маленькой квартире с красными обоями на Avenue Trudaine; там жил он, завернувшись в мантию кардинала, окруженный своими драгоценными книгами; из химической лаборатории он шел со своими страшными колбами в рабочий кабинет; помогал себе в работе кофеином, морфием, гашишем и—'что не так уже вредно — превосходным вином. Таким образом он создал себе, без сомнения, чудную жизнь, полную грез и высоких подъемов; но рано погиб, с ввалившимися глазами, изношенным мозгом и телом, обратившимся в болезненный лоскут.
Любя тайну. Станислав де Гуайта рисковал здоровьем и рассудком в столкновениях с неведомым Он занимался тем что оккультисты называют «выходом в астральном теле»; это — свободное передвижение души, вышедшей из тела. Не разрывая окончательно нити, связывающей ее с телом. Психея, облеченная в тонкую флюидическую оболочку, посещает эфирные области мироздания.. «Выход в астральном теле» — одна из соблазнительных приманок мелких оккультных школ; средневековые колдуньи при помощи известных мазей таким образом уносились в грезах на шабаш, пока их тело лежало в постели. Гуайта верил, что он обладает этой способностью и может в астральном теле являться своим врагам. В другом месте ' я рассказывал о тех астральных битвах, которые у него происходили с Булланом, священником-, еретиком, жившим в Лионе. Мистик, библиофил и философ, Гуайта не свободен был от влияния атавизма. В смелой борьбе с тайной, в воображении его, занятом битвами, чувствовался дух его венгерских предков, так же боровшихся до смерти, но не с призраками и оружием не телепатическим... И в этой игре погиб его могучий организм, не выдержав всех извращенностей жизни одинокой и наполненной галлюцинациями.
Дом Гуайта был заколдован.Иногда ларвы, наполнявшие его расстроенное воображение, воплощались, по словам его друзей, и пугали его бедную служанку. Согласно легенде — ибо есть уже и легенда — неясные очертания юной умершей появлялись в его спальне, и прозрачная дымка ее локтя грустным жестом опиралась на спинку кровати. Шелли знавал подобные видения: ребенок, играющий на берегу моря и погружающийся в волны... но они были плохим предзнаменованием. Вскоре после этого он умер. И Гуайта недолго жил после появления этих навязчивых призраков; вот и сам он, говоря языком языческих эпитафий, «стал тенью»...
Его жгучий, энергичный профиль напоминал рисунки старых немецких мастеров: алхимик, среди реторт и магических кругов, под сводами, исписанными иероглифами и увешанными страшными животными; эта бурная, редкая, рыцарская натура, где смешивались влияния Парацельса и des Es-seintes, всегда была мне умственно симпатична.
Живо помню его в редакции Gil Bias, куда он принес ответ на мои статьи. Это было в дни ненависти. Он поклонился мне, как только он умел делать; тем же поклоном приветствовал он меня в Tour de Villebon, перед тем как мы обменялись выстрелами. Эта воинственная формальность была выполнена нами, насколько я помню, однажды, в довольно ясный вечер. Фигура его, одетая в черный жакет, выделялась на фоне стены; он был бледен, в шляпе, надвинутой на глаза, а палеи терпеливо лежал на спуске пистолета.
Когда вслед за тем мы сидели под деревьями, ожидая составления акта о дуэли, нравственно нас разделяло то же расстояние, но мы уже поняли, что судьбы наши различны, что мы более не встретимся и что ненависть сближает лишь поверхностно и на мгновение. Я внимательно Смотрел на него. Он был уже болен, с отекшим лицом, прерывистым дыханием, но гордым взглядом; яркая, почти огненного цвета растительность на его лице придавала ему вид дикого зверя, нажившего себе неврастению от нашей цивилизации.
Да, немногого, должно быть, стоит наука современных магов, если даже на поединке, когда противник стоит перед дулом пистолета,— после выстрела он все-таки остается невредимым. Более общая и могучая воля парит над волей отдельных людей. Я вспоминаю его взгляд, его почти горестный жест, когда рассеялся дым наших выстрелов, и оказалось, что оба мы держимся на ногах и менее взволнованны, чем наши секунданты, которым немножко вскружили голову россказни о магии и некоторые странные происшествия, о которых я не считаю нужным здесь говорить1.
Спустя три дня я должен был драться с его другом Па-пюсом. Луэль между нами была вызвана той же причиной: моей статьей, где я критиковал всех троих: Гуайта, Пелада-на и Папюса. В то время я часто, с усердием неофита, читал публичные лекции и рефераты об оккультизме. Я не обманывался насчет всей магической ерунды, но в эзотериз-ме религий и в непрерывной цепи мудрецов я видел такую чистоту и красоту, что во мне росло негодование против современных магов, слишком сильно напоминающих лафрн-теневского осла, надевшего львиную шкуру.
Я чуял в них шарлатанство, выгодную эксплуатацию столь высоких в моем представлении истин. Мне следовало бы тогда лучше поразмыслить над афоризмом «Omnis homo men dax», понять, что в процессе выявления идеала отбросы неизбежны, вспомнить и то, что нужно же чем-нибудь жить... Я обозвал всю «розенкрейцерскую» троицу «священными Гистрионами». Пеладан, по своему обыкновению, притворился мертвым; остальные два вскинулись, как ошпаренные. Помню, как Папюс снимал свою куртку в Pre-Catelon, а кругом нас теснились элегантные амазонки; помню шпаги, цыганские глаза моего противника и нетерпеливую складку на его лбу, его бороду, яркие губы и плотную фигуру. Хороший работник, превосходный организатор, он взрывал свою борозду плугом энциклопедизма — к несчастью, слишком поспешного. Он составил огромные книги, наполненные всяким хламом; в них отовсюду набраны цитаты и рисунки, перепутаны тексты, но нет того индивидуального, извращенного вкуса, который чувствуется, по крайней мере, в писаниях Гуай-та. Это была густая похлебка для людей, изголодавшихся по чудесному: они не придирчивы насчет вкуса,— только бы насытиться...
Но — несправедливо требовать от него художественности, в то время как он обладает всеми качествами хорошего,-методического компилятора. Мы помирились впоследствии. Теперь, впрочем, он сбросил с себя костюм мага и стал мистиком — слишком мечтательным, на мой взгляд. Нужно отдать ему справедливость: он был и остается энергичным, пылким проповедником спиритуализма. Его мартинистское общество и эзотерическая группа дали умственную пишу и оживили стремление к идеалу во многих молодых людях7 отвернувшихся от сектантской науки и ушедших от религии. В толпе известных мне некогда мистиков две -фигуры с особенной резкостью встают в моей памяти; это — Рене Кал-лье и аббат Рока. Теперь они уже умерли. И тот и другой были точно созданы для экзальтации и катастроф, неизбежно связанных с этими химерическими верованиями. Что за важность! Прекрасно погибнуть так искренно и великодушно жертвой идеала, как погибли эти два человека.
Рене Каллье был нервный, маленький человек, страдавший болезнью спинного мозга; руки его были почти парализованы, ноги изуродованы. Лишь чудесами воли и веры достигал он возможности редактировать мистическое обозрение «PEtoile», где я также был тогда сотрудником; ходил он на костылях, в нем только и было живого, что удивительные чистые глаза, какие бывают у молодых девушек и у изобретателей,— и он вполне был убежден в нашем бессмертии. Он унаследовал свою бескорыстную, смелую душу от отца своего — известного, путешественника; как тот с опасностью жизни боролся с тайной неведомых стран — так и этот рисковал своим спокойствием и достоянием, бросаясь в исследование потустороннего мира. Он воевал с материализмом, подобно 'первым исследователям Африки, дравшимися с чернокожими. Под болезненной оболочкой гнома в нем жила душа апостола и влюбленного. Спиритуализм он сделал своей религией и философией; он больше жил в мире потустороннем, чем на земле, которая всегда была к нему немилостива. Он слышал голоса мертвых — они мягче и вернее, чем голоса живых; образы астрального мира проносились пред его мечтательными прекрасными глазами — их оскорбляли образы мира действительности." Он жил, как аскет, в одной только комнате, из окон которой видны были сады окрестностей Авиньона. Каждый раз, когда я бывал в старинном папском городе, мы переживали вместе с ним. незабвенные вечера. И он рассказывал мне о своей любви, странном, чистом чувстве, возникшем на склоне его дней к одной из тамошних девушек, воспетых Обанелем, с позолоченным солнцем телом. Они говорили между собой только взглядами; встречались только при людях, в церкви. Милосердие красоты, милостыню молчаливой нежности посылала эта девушка больному. Рене Каллье ничто не могло помешать думать, что в конце 'жизни он повстречал другую половину своей души, ту, которая согласно Зогару не воплощается никогда. Но, более спиритуалист, чем оккультист, Рене Каллье легче принял доктрину о сродстве душ. И последние слова его звучали как пение; и когда на больничной койке гангрена уничтожала его скорчившееся, парализованное тело, видения любви преображали его страдающее лицо. Как он прожил всю жизнь, полную страданий, так и умер — надеясь.
Я закончу этот ряд портретов физиономией главы французских оккультистов, человека',-стоявшего выше других и придавшего всему этому течению оригинальный и почти симпатичный характер. Я говорю о маркизе де Сент-Ив д'Аль-веидр.
Само собой разумеется, объявив себя магом, он не мог довольствоваться своим родовым именем де Сент-Ив, что не мешало ему стать самым 'подлинным маркизом д'Альве-идр, приобретя оный титул путем покупки у папы. Книги он писал слишком сжато, но в них видна истинная возвышенность мысли, как в «Миссии Государей» и «Миссии Евреев». К несчастью, во многих местах они представляют плагиат из Философской истории рода человеческого, Фабра д'Оливе. Я был еще очень молод, когда увидел его в первый раз. Он жил тогда в прелестном особняке на rue Vernet. Никогда, даже в самых старинных аристократических семьях, не видал я такого количества портретов предков, геральдических, торжественных, напудренных... Он имел обыкновение садиться к свету спиной — чтобы производить более сильное впечатление.
— Он делал золото,— шептали мне на ухо некоторые из его друзей.
— Правда это? — спросил я маркиза де Сент-Ив. Он покачал головой, и ответ его был не лишен здравого смысла:
— Это мне обошлось очень дорого. Хотите посетить мою лабораторию и стать моим учеником? — прибавил он, глядя мне в глаза/
Я имел неосторожность ответить утвердительно... Зато с тех пор я уже больше не видал маркиза де Сент-Ив и не проник в его, быть может, несуществующую лабораторию; теперь я никогда не научусь делать золото — и всему виной моя нескромность: разве позволительно было прижать маркиза к стене, придав буквальный смысл простому выражению алхимической вежливости?
Хотя де Сент-Ив выставлял себя хорошим христианином, но большей частью своего влияния он обязан «посвящению», якобы полученному им от некоего брамана. Браман этот, покинувший Индию вследствие бунта сипаев, сделался в Гавре торговцем птицами и профессором восточных языков; действительно, он дал славному маркизу несколько уроков еврейского языка. Но скоро ему надоели спиритические и фантастические выводы, которые изящный, но поврежденный ум маркиза стремился сделать из его уроков. Я видел письма брамана, где он называет своего ученика «шарлатаном». Браман обладал эрудицией в философии, и ему был противен ребяческий мистицизм де Сент-Ив; о мире и - душе он держался того пантеистического и монистического представления, которое составляет сущность индуизма и представляет собой в некотором роде метафизику нашего европейского материализма. Сент-Ив рассказывает, что браман угрожал ему кинжалом и оккультными молниями, в случае если он выпустит в свет свою уже напечатанную книгу, раскрывавшую тайные учения. Дело обстояло не так сложно. Браман решил просто-напросто возбудить против Сент-Ив судебное преследование, не желая, чтобы бессмыслицы, со-•чиненные оккультистом, могли быть отнесены на счет восточной мудрости, которая, впрочем, тоже имеет свою оборотную сторону. Говорят, что боязнь судебной процедуры заставила маркиза прекратить печатание своей книги.
Теперь разорившийся алхимик удалился в Версаль. Комнату, где умерла его супруга, он превратил в часовню и получил от папы позволение служить там мессы — ибо и вдовцом, как другие, не может быть этот необыкновенный человек. Прибор покойницы всегда ставится на стол, и муж ее утверждает, что общение его с ней не прекращается. Когда кто-нибудь приходит к нему, маркиз ведет его преклонить колена пред семейным алтарем и, прочтя в качестве посредника короткую молитву, заявляет удивленному посетителю, что жена его, ставшая ангелом, благословила его...
Боюсь, что окруженные легендами тауматурги конца восемнадцатого века были построены по тому же образцу: тонкие и ловкие умы, опытные магнетизеры, модные иллюзионисты, и при всем том люди умственно ненормальные... Духовный глава современных магов (приводимые мною о нем подробности принадлежат к числу самых хороших) сильно поколебал во мне то, ограниченное впрочем, значение, которое в молодости я придавал Казоту, Калиостро и графу Сен-Жермен...
При всем том, бесспорно, трое молодых людей с планетными именами, желавшие освободить Психею, вдохновлялись надеждой на могучую красоту будущего. Литература наша топчется на месте; психологически мы все еще живем под знаменем Тэнаг главным последователем которого объявил себя Эмиль Золя. С этого места мы никак не можем сдвинуться. Личность, составленная из внешних ощущений,-^ эта хрупкая катушка, на которую наматывается нить посредственной современной жизни,— такая личность бессильна создать плодотворную эстетику. Мы подбираем лохмотья романтизма, перетряхиваем даже старые ковры и драпри, мы занимаемся ребяческими причудами,— и все затем, чтобы уйти из под гнета этой жалкой, безвыходной, бездушной психологии. И относиться с улыбкой к тем услугам, которые оккультизм и магия могут нам оказать в борьбе за идеализм, было бы, конечно, неосторожно. Но — такова постоянная ирония судьбы! — последние построения мистических школ могут принести нам некоторую пользу, лишь
обратясь против самих себя, лишь уничтожив себя, чтобы
из их двусмысленного, болезненного сумрака вышло новое,
сильное, не боящееся солнца учение — здравая философия, ,
основанная на неоспоримых опытах. .
АЛХИМИКИ
В последнее время в Париже, насколько я знаю, было пять алхимиков. Старая спагирическая наука живуча; люди, готовящие золото, никогда не исчезнут. Не думаю, чтобы главную роль здесь играло стремление к обогащению'' скорее это — любовь к сверкающей химере, гипноз золота, охватывающий не только скупых, но и мудрецов. Золото, символ солнца и, особенно, счастья,— второе соление, к которому жалобно и напрасно тянется столько рук.
Между тем возможно, что искусство превращения метал--лов не есть сплошное заблуждение. История показывает, что несколько раз был найден «философский камень», иначе говоря, порошок, который, соприкасаясь с так называемыми неблагородными металлами, превращает их в благородные. Николай Фламель из ничего создал громадное богатство. В семнадцатом веке Ван Гельмонт, получив от неизвестного четверть грана «камня», превращает восемь унций ртути в золото. В ту же эпоху скептик Гельвеиий сам получает золото, бросив в свинец красные шарики, облепленные воском, которые он получил от какого-то таинственного путешественника. И великий Спиноза подтверждает этот опыт!
Алхимия имела и своих мучеников: примеры тому — Жан Де, спирит и алхимик, испытавший и гонения, и милости императоров и королей, надеявшихся выведать у него секрет богатства, и.Александр Сетон Космополит, который, не желая выдать тайны,— быть может, ему и нечего было выдавать,— пошел под розги и в пытку.
Из числа пяти известных мне парижских алхимиков первый умер в 1863 году. Имя его было Луи Люка. Банвиль весьма ценил его. Люка не только воскрешал спагирическое искусство, но и утверждал, что ему удалось создать живые клеточки, пропуская электрический ток в раствор декстри на. В общем, он был человеком очень знающим, но остался почти совершенно неизвестным.
Второй, Огюст Родез, днем, обыкновенно, погружался в книги Николая Фламеля, а утром и вечером нагревал свои горны.
16 марта 1891 года он привел к себе, в пятый этаж на rue Saint-Jacques, своего товарища и при нем бросил куски железа в реторту. При виде полученных красных солей товарищ его стал шутить. Но Родез, придя в отчаяние, разбил ему голову ударами молотка, и сошедшего с ума алхимика пришлось поместить в больницу св. Анны.
Третьим, которого я знал, был маркиз Сент^Ив д'Аль-веидр. Ему приписывали величайшие магические способности. Это был приятный, мистически настроенный человек, несколько туманный, но тем не менее обворожительный. Я уже/говорил о нем в предыдущей главе. Автор блестящих страниц «Миссии государей», он вместо своего имени скромно подписывал «один из них»... Болтая со своими посетителями, он, обыкновенно, садился спиною к свету, чтобы «стать выше их» по совету Элифаса Лёви, т. е. чтобы подчинять их своей воле. В конце концов он растерял на разных предприятиях, основанных на спагирических методах, все свое состояние. Он, безусловно, не банальная личность, и я жалею, что он замкнулся в Версале, обрекши себя на полное молчание.
Имя четвертого — Альбер Пуассон. Смерть унесла его, когда он собирался поведать нам последнюю тайну. Я встречался с ним в Национальной библиотеке; это был застенчивый высокий юноша с рыжей шевелюрой. По выходе из библиотеки мы часто беседовали с ним за кружкой пива или стаканом молока о философском камне и эликсире долгой жизни. «Ребусы, придуманные алхимиками,— говорил он,— подобны Колумбову яйцу; нужна ловкость, чтобы овладеть ими». И он объяснял мне «алхимический роман", приключения «черного вещества», после многих превращений становящегося совершенным, блестящим камнем. Он говорил о «сере» и «ртути», заключенных в колбу, которая носит название «философского яйца»; о горне с «температурой Египта», о бесчисленных операциях, торжественном, терпеливом нагревании, о том, как меняются цвета камня, переходя от «воронова крыла» к «хвосту павлина» и становясь наконец «солнечным лучом» ..
Раз великая тайна раскрыта, человек не только становится обладателем любого количества золота, серебра и драгоценных камней, но и получает возможность жить тысячу лет, как Артуфиус!.. Между тем наступал вечер; хозяин получал плату, беседа кончалась, и мы расходились, проведя время в золотых грезах, которые так нравились Виллье. К несчастью, это уже не повторится, ибо бедный Альбер Пуассон, несмотря на эликсир долгой жизни, рано ушел в иной мир, к своим друзьям Бернарду Тревизану, Роджеру Бэкону и Филалету.
Пятый — быть может, и есть единственный.настоящий алхимик. И он совсем не считает себя алхимиком. Франциск Сарсе, Шарль Лимузен, Эмиль Берр и Жюль Юре поведали нам его надежды и приключения. Я сам видел — ego quoque! — этого славного химика Тифферб, который без всяких суеверных теорий приготовил золото — да, именно приготовил золото. И если вы хотите видеть это золото, то можете: оно у Тифферо, в маленькой коробочке.-
Нужно заметить, что превращение удалось только раз и притом в Мексике. Но это riepeoe чудо — разве уже не огромный шаг вперед?
Я отправился в Гренелль, в самую глубь Гренелля, на rue de Theatre и отыскал там этого «гага avis» между учеными. Не думайте, что я встретил там какого-нибудь речистого шарлатана. В конце темного коридора, в столовой, загроможденной с утра гладильной доской, среди множества здоровых, веселых ребят, я увидел славного семидесятичетырехлетнего старичка, жаловавшегося, что он нелегко владеет речью. Чтобы нам никто не помешал, он провел меня через крошечный дворик, и мы оказались в узенькой комнате — не то мастерской столяра, не то лаборатории химика.
Склянки с кислотой помешаются там рядом с напилком и молотком. Бритый, седоусый розовый старичок живо достал улыбаясь из ящика стола свои брошюры и притащил главную достопримечательность своего дома — чудесную шкатулочку. Он предлагает вам лупу, и вы видите под одним круглым стеклом маленькие стружки обыкновенного, природного золота, под другим — золото, полученное им самим искусственным путем; все золото имеет вид кукольных монеток. Рядом с этими образцами, в углублении, лежит странный, блестящий, черный с белым металл. Это — результат неудачных опытов в Европе.
Тифферо, подобно тамбуринисту у Доде, рассказывает, «как это вышло»: «Я был ассистентом по химии в высшей школе, в Нанте,— говорит он,— и превращение металлов с давних пор не давало мне покоя. В 1842 году я отправился в Мексику с массой проектов в голове, с пустыми карманами и прибором для дагерротипии, с помощью которого хотел составить себе состояние. В Мексике сами рудокопы навели меня на мысль. «Вот хорошее, спелое золото,— говорили, они,— а вот это еще не дошло, не дозрело». Я подумал, что для приготовления золота нужно только быстро, искусственным путем провести тот процесс, который в природе совершается в течение нескольких веков». В самом деле, Тиффе-ро, действуя несколько раз азотной кислотой на восемь или десять граммов серебра в порошке и подвергая их действию солнечных лучей, через двадцать дней создал золото. «Ла, золото, вот это самое золото., которое вы видите и которое химик Итасс признал настоящим». Тифферо немедленно возвращается в Париж, чтобы обогатить свою страну этим открытием. Но превращение становится непокорным и не хочет удаваться. «В продолжение сорока шести лет я тщетно прошу ученее академии заняться моим открытием. Все притворяются глухими, без сомнения, из-за нелепой боязни экономических переворотов. Вы подумайте: благодаря моему методу, иена килограмма золота будет 75 франков, тогда как в настоящее время она — 3444 франка! — и, открыв Bulletin de la Societe de Geographie, он прибавил: — Вот, смотрите: здесь имеется статья Жюля Гарнье; он утверждает, что золотые россыпи Трансвааля представляют собой результат химической реакции и что металл получился из двухлористой соли, восстановленной выделением азотистого газа. Значит, я действовал так же, как природа!».

Я выразил свое удивление по поводу неудачи попыток, сделанных в Европе. «Думаю, что я нашел причину этих неудач»,— отвечал Тифферо. Эволюция минерала, так же как растения, совершается при помощи микробов.
Эти крошечные труженики непрерывно ведут свою невидимую работу. Известно, что в винных дрожжах ферменты появляются только ко времени созревания винограда, и притом исключительно в тех местностях, где есть виноградники. Во время моих опытов в Мексике ферменты золота, по моему мнению, были занесены в мою лабораторию с соседних золотых и серебряных россыпей. Во Франции культура золота труднее — у нас нет микроба.
Да вот вам еще факт, подтверждающий мою систему: один из моих друзей, архитектор, хранил у себя, завернув в газетную бумагу, монеты в два и в двадцать франков, те и другие, вместе сложенные в столбик.
По истечении некоторого времени на окружности двухфранковых монет появился тонкий слой золота. Наверное, это — работа микроба!
Дело вот в чем: недавно открыли, что особые микроорганизмы разрушают даже типографский шрифт; и вот, попав на бумагу, в которую были завернуты монеты, эти микроорганизмы способствовали эволюции золота... Видите, нужно было бы хорошенько анализировать позолоту наших старинных памятников: быть может, под влиянием дождя и ветра в ней развился какой-нибудь низший или высший металл.
Тифферо говорит об этом и о многих других вещах, и,
несмотря на смелость его идей, вид у него самый спокойный и положительный. Впрочем, он изобрел еще плавающий сифон, секундные песочные часы (для яиц всмятку),
песочные часы с расчетом на километры (для пушек), гид
равлические часы, газометры — ив Грекелле на каждом ша

Скачать книгу: Невидимый мир [0.11 МБ]