Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

слова: "Дамы и господа, курс закончен. Идите домой". Я не в состоянии описать гнусь и
мерзость этой простой фразы. Затем, возвысив голос до скрежещущего визга, он принялся
вопить: "Белок яйца! Белок яйца! Белок яйца", и так снова и снова двадцать минут кряду.
Это произвело на меня ужасающее впечатление, словно я узрела ад.
Артур обнаружил меня в истерическом состоянии, но ему быстро удалось меня успокоить.
- Знаешь, - сказал он за ужином, - кажется, я чертовски простудился.
В первый раз я услышала, что он жалуется на самочувствие. За шесть лет у него не было
ничего страшнее головной боли.
Я пересказала ему мой "сон", когда мы легли в постель; Артур выглядел необычно
мрачно, словно понял, что именно я упустила в его интерпретации. Утром у него начался
жар; я велела ему оставаться в постели и вызвала врача. В тот же день я узнала, что Артур
серьезно болен, причем уже несколько месяцев. Доктор сказал, что это воспаление почек.
VIII
Я сказала "последний сон". Весь следующий год мы путешествовали и перепробовали
множество методов лечения. Мои способности мне нисколько не изменили, но я больше
не улавливала никаких бессознательных кошмаров. С небольшими колебаниями Артур
чувствовал себя все хуже; с каждым днем он становился все безжизненней, все
безразличней, все депрессивней. Наши эксперименты были поневоле сокращены.
Единственным, что занимало Артура, стала проблема его личности. Артур интересовался,
кто он такой. Я не хочу сказать, что он страдал от галлюцинаций; я имею в виду, что его
воображение было занято проблемой истинного эго. Одним чудесным летним вечером в
Контрексвиле он чувствовал себя намного лучше; симптомы болезни временно исчезли
благодаря лечению очень умелого врача на этом курорте, доктора Барбезье, доброго и
опытного человека.
- Я хочу попробовать, - сказал Артур, - проникнуть в свою суть. Животное ли я, и
бесцелен ли мир? Душа ли я, заключенная в теле? Или же я - единственный и неделимый в
каком-то невероятном смысле, отблеск вечного Божественного огня? Я должен
погрузиться в себя, попробовать впасть в своего рода транс, который сам не смогу
постичь. Может быть, тебе удастся его интерпретировать.
Эксперимент продолжался около получаса, и, наконец, Артур поднялся, тяжело дыша.
- Я ничего не видела, ничего не слышала, - сказала я. - От тебя ко мне не перешло ни
единой мысли.
Но в этот самый момент то, что было у него в сознании, вспыхнуло у меня в голове.
- Это бездонная пропасть, - сказала я ему, - и над нею висит стервятник огромней всей
вселенной.
- Да, - ответил он, - так и было. Но это не все. Я не могу перейти грань. Надо попытаться
снова.
Он сделал еще одну попытку. И вновь меня отрезало от его мыслей, хотя его лицо
дергалось так, что можно было сказать, что его мысли сможет прочитать кто угодно.
- Я не там искал, - произнес он внезапно, но очень спокойно и не шелохнувшись. - То, что
мне было нужно, находится в основании позвоночника.
И тут я увидела. В голубых небесах свернулась бесконечная змея, зеленая с золотом, с
четырьмя огненными глазами, - черно-красное пламя, испускавшее лучи во все стороны; в
кольцах она удерживала великое множество смеющихся детей. Стоило мне взглянуть,
видение размылось. Извивающиеся реки крови потекли с небес, кровь гноилась
безымянными формами, - чесоточные псы, волочащие за собой выпавшие кишки,
полуслоны-полужуки, нечто, похожее на жуткий выбитый глаз, окаймленный кожаными
щупальцами, женщины с кожей, бугрящейся и пузырящейся, точно кипящая сера, и
испускающей облака, собирающиеся в тысячи новых очертаний, еще более чудовищных,
чем их прародительница, - таковы были насельники этих полных ненависти рек. Кроме
того, были вещи, которые невозможно назвать или описать.
Меня привел в себя вид Артура, хрипящего и задыхающегося, его скрутила судорога.
После этого случая он так по-настоящему и не оправился. Тусклый взгляд стал еще
туманнее, речь медленней и неразборчивей, головные боли чаще и пронзительней.
На смену прежней замечательной энергии и активности пришел ступор, его жизнь
превратилась в постоянную летаргию, сползающую в кому. Частые судороги
предупреждали меня, что он находится в опасности.
Иногда его дыхание становилось тяжелым и шипящим, словно у разъяренной змеи; ближе
к концу оно приобрело тип чейн-стока со вспышками все более усиливающимися по
длительности и остроте.
И, тем не менее, он оставался самим собой; тот ужас, который был и все же не был им, не
выглядывал из-под покрова.
- Пока я нахожусь в сознании, - сказал Артур в момент редкого просветления рассудка, - я
могу сообщать тебе то, что я думаю; как только сознательное эго вытесняется, ты ловишь
бессознательную мысль, которая, боюсь - о, как я этого боюсь! - и есть большая и
истинная часть меня. Ты извлекла неразгаданное объяснение из мира снов; ты -
единственная женщина на свете, - возможно, другой никогда не будет, - у которой есть
возможность изучить феномен смерти.
Он искренне убеждал меня, в надежде умерить мою скорбь, чтобы я всецело
концентрировалась на мыслях, появляющихся в его сознании, когда он больше не
способен был выражать их, и на бессознательном, если сознание блокировала кома.
Это и есть тот самый эксперимент, который я ныне заставляю себя описать. Пролог
оказался длинным; необходимо было представить человечеству факты простейшим путем,
чтобы оно смогло узнать верный способ самоубийства. Я искренне прошу читателей не
сомневаться в истинности моего рассказа; описания наших экспериментов, оставленные в
моем завещании величайшему из ныне живущих мыслителей, профессору фон Бюле,
докажут, что моя повесть правдива, и что существует великая и страшная необходимость
действовать немедленно и решительно.

ЧАСТЬ II
I
Удивительным физическим проявлением болезни моего мужа была всеобъемлющая
прострация. Тело столь сильное, что подтверждали частые судороги, и такая инертность в
нем! Он мог целый день лежать, как бревно; затем без предупреждения или конкретного
повода начинались спазмы. Уравновешенный научный мозг Артура хорошо переносил это
состояние; бред начался только за два дня до смерти. В тот момент меня не было рядом, я
совсем измучилась и не могла спать, так что доктор настоял, чтобы я отправилась на
продолжительную автомобильную прогулку. На свежем воздухе я задремала и проснулась
оттого, что незнакомый голос сказал мне прямо в ухо: "Ну а теперь - гвоздь программы".
Поблизости никого не было. И тут я услышала голос моего мужа - знакомый и любимый, -
ясный, сильный, низкий, размеренный: "Запомни все точно, это очень важно. Меня
увлекают силы бессознательного. Может быть, я больше не смогу с тобой говорить. Но я
здесь, меня не изменят страдания; я всегда смогу думать; ты всегда сможешь читать мои...
- Голос сорвался в страстный вопрос. - Но кончится ли это когда-нибудь? - словно некто
что-то ему сказал. И тут я услышала смех. Смех, который я слышала под мостом
Магдалины, был божественной музыкой по сравнению с этим! Даже лицо Кальвина, когда
он злорадствовал, глядя на сожжение Сервета, преисполнилось бы милосердия, услышь
он этот смех, превосходно воплощавший самую суть проклятия.
С этой минуты мысли моего мужа словно поменялись местами с мыслями другого. Они
были снизу, внутри, подавлены. Я сказала себе: "Он мертв!"