Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

было ближе к заходу солнца) посещение одного заведения, которое скромно
именовало себя "Самой большой в мире аптекой". В заднем помещении "Самой
большой в мире аптеки" наряду с игрушками, поздравительными открытками и
комиксами, стояли в ряд, к моему большому удивлению, книги по искусству. Я
взял первый попавшийся под руку том. Книга была посвящена Ван Гогу, и
открывала ее картина "Стул" - этот поразительный портрет "вещи в себе",
которую безумный художник увидел со своего рода благоговейным ужасом и
попытался передать на полотне. Но это была задача, которая даже гению
оказалась не под силу. Стул, который увидел Ван Гог, очевидно, по существу
был тем же самым, что и стул, увиденный мной. Но, хотя и несравнимо более
реальный, чем стул при обыденном восприятии, стул на картине оставался не
более, чем необычайно выразительным символом факта. Факт проявлял
Таковость, это была лишь эмблема. Подобные символы являются источниками
подлинного знания о Природе Вещей, и такое подлинное знание может служить
для подготовки разума, который воспринимает его ради непосредственных
прозрений, на свой страх и риск. Но это и все, Какими бы выразительными ни
были символы, они никогда не станут вещами, которые они обозначают.
В данном контексте было бы интересно провести исследование
произведений искусства, доступного великим знатокам Таковости. На какую
.живопись взирал Экхарт? Какие скульптуры и картины сыграли роль в
религиозном опыте Сан-Хуана де Ла Круса, Хакуина, Хуй-Нэна и Вильяма Лоу?
На эти вопросы ответить я не способен. Но я сильно подозреваю, что
большинство великих знатоков Таковости уделяли искусству очень мало
внимания - одни вовсе отказывались иметь с ним что-либо общее, другие
удовлетворялись тем, что взгляд критика посчитал бы второсортными, или
даже десятисортными, произведениями. (Для человека, чей преображенный и
преобразующий разум может видеть Все в любом этом, первосортность или
десятисортность даже религиозной живописи будет являться вопросом самого
что ни на есть высокомерного безразличия.) Полагаю, что искусство - только
для начинающих или же для решительных, но зашедших в тупик людей, которые
настроили свой разум так, что удовлетворяются эрзацем Таковости,
символами, а не тем, что они означают, изысканно составленным рецептом
вместо настоящего обеда.
Я вернул Ван Гога на место и взял соседний том. Это был альбом
Боттичелли, Я начал его листать. Картина "Рождение Венеры" - никогда не
была моей любимой. "Венера и Марс", чью прелесть столь страстно поносил
бедный Рескин во время кульминации своей надолго затянувшейся сексуальной
трагедии. Изумительно богатая и сложная "Клевета". А потом несколько менее
знакомая и не очень хорошая картина - "Юдифь". Мое внимание оказалось
прикованным к ней, и я зачарованно смотрел не на бледную
героиню-неврастеничку или ее слугу, не на лохматую голову жертвы или
весенний пейзаж на заднем плане, но на складки у нее на лифе и на длинные,
развеваемые ветром юбки.
Это было нечто, замеченное мной прежде - увиденное в то самое утро
помимо цветов и мебели, когда я случайно опустил голову и продолжил по
собственному выбору страстно всматриваться в свои скрещенные ноги. Эти
складки на брюках - что за сложнейший лабиринт бесконечной значимости! А
фактура серой фланели - какая богатая, какая глубокая и изумительно
роскошная! И вот все это вновь-на картине Боттичелли.
Цивилизованные человеческие существа носят одежду, поэтому не может
быть ни портретной живописи, ни какого-либо мифологического или
исторического повествования без изображения складок ткани. Но простое
портновское ремесло, хотя его и можно считать первоисточником, никогда не
в силах объяснить буйный расцвет тканей в качестве главной темы всех
пластических искусств. Очевидно, что художники всегда любили ткани ради
них самих - или, точнее, ради себя самих. Рисуя или высекая ткань, вы
рисуете или высекаете формы, которые для любых практических целей
нерепрезентативны - своего рода безусловные формы, работая с которыми
художники даже самого натуралистического толка любили дать себе волю. В
типичной мадонне или апостоле чисто человеческий, полностью
репрезентативный элемент составляет около десяти процентов от целого. Все
остальное состоит из множества разноцветных вариаций на неисчерпаемую тему
смятых шерсти или полотна. И эти непрезентативные девять десятых мадонны
или апостола могут быть такими же важными качественно, какими они являются
количественно. Очень часто они задают тональность всего произведения
искусства, в которой исполняется тема, они выражают настроение,
темперамент и жизненную установку художника. Стоическая безмятежность
открывается в гладких поверхностях и широких, неискривленных складках
тканей у Пьеро. Разрывающийся между фактом и желанием, между цинизмом и
идеализмом, Бернини смягчает все, кроме карикатурного правдоподобия лиц, с
помощью огромных портновских абстракций, являющихся воплощением в камне и
бронзе вечных риторических общих мест - героизм, святость, возвышенность,
к которой постоянно стремится человечество, но по большей части тщетно, А
вот подспудно тревожные юбки и мантии Эль-Греко. Вот резкие, скрученные,
напоминающие языки пламени, складки, в которые облачает фигуры Козимо
Тура: во-первых, традиционная духовность распадается на невыразимое
физиологическое томление, а, во-вторых, здесь корчится мучительное чувство
неотъемлемой чуждости и враждебности мира. Или посмотрите на Ватто; его
мужчины и женщины играют на лютнях, готовятся к балам и арлекинадам,
отправляются с бархатистых лужаек и из-под величавых деревьев в Киферы
мечты каждого влюбленного; их неимоверная меланхолия и обнаженная,
терзающая его чувственность художника находят выражение не в
зафиксированных поступках, не в жестах и лицах, а в рельефе и фактуре юбок
из тафты и атласных пелеринах и камзолах. Здесь нет ни одного вершка
гладкой поверхности, ни одного мгновения покоя и уверенности, но лишь
шелковое неистовство бесчисленных крошечных складок и морщинок с
непрестанной модуляцией - внутренняя неопределенность, передаваемая
абсолютно твердой рукой мастера,- одного тона в другой, одного нечеткого
оттенка в другой, В жизни - человек предполагает, а Бог располагает, В
пластических искусствах же предположение делается темой произведения, а
располагает в конечном счете темперамент художника, а непосредственно (по
крайней мере, в портретах, исторических и жанровых работах) - высеченная
или написанная ткань. Эти двое могут распорядиться так, что галантное
празднество доведет до слез, распятие будет почти жизнерадостно
безмятежным, стигматизация станет невыносимо сексуальной, изображение чуда
.женской безмозглости (я думаю сейчас о несравненной мадам Муатесье Энгра)
выразит строгую, самую что ни на есть бескомпромиссную интеллектуальность.
Но это еще не все. Ткань, как я теперь обнаружил, есть нечто большее,
чем средство введения нерепрезентативных форм в натуралистическую живопись
и скульптуру. То, что остальные видят только под воздействием мескалина,