Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

расстоянии, но точно и в совершенстве, к чему относятся эти удивительные
слоги, А потом я вспомнил пассаж, который прочитал в одном эссе Судзуки.
"Что такое Дхармакая Будды?" (Дхармакая Будды-иначе говоря "Разум",
"Таковость", "Пустота", "Божество",) Вопрос был задан в дзэнском Монастыре
ревностным, но зашедшим в тупик послушником. И с проворной неуместностью
одного из братьев Маркс (знаменитые комические артисты. Прим. ред.).
Учитель ответил: "Садовая ограда". "А человек, осознающий эту истину,- с
сомнением произнес послушник,- могу ли я спросить, кто он такой?" Граучо
ударил его что было сил палкой по плечу и ответил: "Златогривый лев".
Когда я читал эту историю, она была лишь смутно многозначительной
бессмыслицей. Теперь все стало ясно, как: божий день, очевидно, как
Евклид. Конечно же, Дхармакая Будды-садовая ограда. В то же самое время,
но не менее явно, это были цветы, это было что угодно, на что я-или,
скорее, блаженное "Не-я", на мгновение освобожденное из моих удушающих
объятий,- захотел посмотреть. Например, книги, рядами стоявшие вдоль стен
моего кабинета. Когда я посмотрел на них, они, как и цветы, светились
яркими цветами, глубокой ^значимостью. Красные книги, словно рубины;
изумрудные книги, книги с переплетами из белого нефрита, книги из агата,
аквамарина, желтого топаза; книги из ляпис-лазури, цвет которых был столь
насыщенным, столь наполненным внутренним смыслом, что они, казалось,
вот-вот покинут полки, чтобы более настойчиво обратить на себя мое
внимание.
- Как насчет пространственных соотношений? - спросил исследователь,
пока я рассматривал книги.
Трудно было ответить. По правде говоря, перспектива выглядела
довольно странно, и стены комнаты, видимо, больше не сходились под прямыми
углами. Но эти факты, в действительности, не были важны. Действительно
важные факты заключались в том, что пространственные соотношения перестали
играть сколь-нибудь большую роль и что мой разум воспринимал мир с точки
зрения не пространственных, а каких-то иных категорий. Обычно глаз
занимается такими вопросами, как "Где?", "Насколько далеко?", "Как
расположено по отношению к чему-то?" При мескалинном переживании
подразумеваемые вопросы, на которые отвечает глаз, несколько иного
порядка. Место и расстояние не очень сильно интересуют. Разум теперь
воспринимает окружающее с точки зрения насыщенности существования, глубины
значимости, соотношений внутри узора. Я видел книги, но меня вообще не
волновало их положение в пространстве, Произвело же впечатление на мой
разум, и заметил я тот факт, что все они светятся ярким светом и что у
одних сияние более выразительное, чем у других. В таком контексте
местоположение и три измерения к сути не относились. Конечно Же, это не
значит, что категория пространства была упразднена. Когда я встал и
прошелся по комнате, я смог сделать это совершенно нормально, Не путаясь в
местонахождении предметов. Пространство по-прежнему существовало, но оно
потеряло свою господствующую роль. Разум в первую очередь интересовался не
масштабом и положением, но бытием и смыслом.
И наряду с безразличием к пространству наблюдалось даже еще более
полное безразличие ко времени.
- Кажется, что его уйма,- вот все, что я ответил, когда исследователь
попросил меня сказать, как я ощущаю время,
Уйма времени, но сколько точно, к делу совершенно не относилось.
Конечно, я мог посмотреть на наручные часы, но мои часы, как я знал,
находились в иной вселенной. В действительности я переживал неопределенную
длительность или, наоборот, непрерывное настоящее, созданное из постоянно
изменяющегося апокалипсиса.
С книг исследователь перевел мое внимание на мебель, В центре комнаты
стоял небольшой стол с пишущей машинкой, За ним, с моей точки зрения,
находились плетеный стул и конторка. Эти три предмета образовывали сложный
узор из горизонталей, вертикалей и диагоналей - узор тем более интересный,
что он не истолковывался в понятиях пространственных соотношений. Стол,
стул и конторка объединялись в композицию, чем-то напоминавшую работы
Брака или Хуана Гриса,- натюрморт, узнаваемый в его связи с объективным
миром, но выполненный без глубины, без какого-либо стремления к
фотографическому реализму, Я смотрел на свою мебель не как утилитарист,
который на стульях сидит, а за столами и конторками пишет, не как фотограф
или ученый-регистратор, но как чистый эстет, которого интересуют только
формы и их соотношения в поле зрения или в пространстве картины. Но пока я
смотрел на мебель, эта чисто эстетская, кубистическая точка зрения давала
место тому, что я могу описать лишь как священное видение реальности, Я
вернулся туда, где находился, когда рассматривал цветы,- в мир, где все
сияет Внутренним Светом и бесконечно в своей значимости. Например, ножки
стула - как чудесна их цилиндричность, как сверхъестественна гладкость
полировки! Я провел несколько минут,- или прошло несколько веков? - не
просто созерцая эти бамбуковые ножки, но, в действительности, будучи ими,
или, скорее, будучи самим собой в них, или, еще точнее (ибо "я" не
участвовало в этом, как в некотором смысле и "они"), будучи своим "Не-я" в
"Не-я", являвшемся стулом.
Размышляя о своем переживании, я нахожу, что согласен со знаменитым
кембриджским философом доктором Броудом в том, что "мы должны рассмотреть
намного более серьезно, чем делалось прежде, теорию, которую выдвинул
Бергсон в связи с изучением воспоминаний и чувственного восприятия.
Предположение состоит в том, что функция мозга, нервной системы и органов
чувств главным образом очистительная, а не производительная. Каждый
человек в каждое мгновение способен вспомнить все, когда-либо происшедшее
с ним, и воспринять все, происходящее повсюду во вселенной. Функция мозга
и нервной системы состоит в защите нас от переполнения и потрясения этой
массой, в основном, бесполезного и ненужного знания: не допускать большую
часть того, что мы иначе воспринимали бы и вспоминали в любой момент, а
оставлять только ту, очень небольшую, специальную выборку, которая,
вероятно, будет практически полезной". Согласно подобной теории, каждый из
нас в потенции является Всемирным Разумом. Но поскольку мы суть животные,
наше дело-любой ценой выжить. Чтобы сделать возможным биологическое
выживание, Мировой Разум приходится пропускать через редукционный клапан
мозга и нервной системы. На выходе же имеет место жалкая струйка своего
рода сознания, которая помогает нам выжить на поверхности этой конкретной
планеты. Для формулирования и выражения содержимого этого редуцированного
знания человек изобрел и бесконечно усовершенствовал те символические
системы и не высказанные прямо .философии, которые мы называем языками.
Каждый индивидуум одновременно является иждивенцем и жертвой
лингвистической традиции, в которой родился - иждивенцем, поскольку язык
дает ему допуск к собранию записей о переживаниях и опыте других людей, а