Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

Есть два вида страха, я, во всяком случае, придерживаюсь такой классификации. Тивишный страх и настоящий страх. Я думаю, мы проходим по жизни, испытывая, в основном, тивишный страх. К примеру, когда ждем результатов анализа крови или возвращаемся домой из библиотеки в темноте и думаем о плохишах, затаившихся в кустах. По-настоящему мы из-за этого дерьма не пугаемся, потому что в глубине души знаем, и анализы не покажут ничего ужасного, и в кустах никого не будет. Почему? Потому что такие напасти случаются с людьми только на экране телевизора.
Когда я увидел этот большой серый "мерседес", единственный автомобиль на огромной, в акр, стоянки у супермаркета, я испытал настоящий страх, впервые после той стычки со Шкипером Браннигэном в подсобке. Тогда дело едва не дошло до драки.
Машина Шарптона стояла под желтым светом ртутных ламп автостоянки, большой старый фрицмобиль, 450-ый, может даже 500-ый, какие нынче стоят никак не меньше ста двадцати"кусков". Стояла рядом с площадкой для тележек (ночью, естественно, она пустовала, все тележки увезли внутрь, оставили лишь одного трехколесного инвалида). Горели только подфарники, белый дымок вился над выхлопной трубой. Двигатель урчал, как сонный кот.
Я подъехал, сердце билось редко, но сильно, ко рту стоял неприятный привкус. Более всего мне хотелось нажать на педаль газа "форда", в котором в эти дни стоял запах пиццы с перчиками) и уехать к чертовой матери, но я никак не мог избавиться от мысли, что этот парень знает про Шкипера. Я мог говорить себе, что знать просто нечего, что с Чарльзом "Шкипером" Браннигэном или произошел несчастный случай, или он покончил жизнь самоубийством. Копы не смогли прийти к единому мнению (копы практически не знали Шкипера; если б знали получше, тут же отбросили бы версию самоубийства: такие, как Шкипер, никогда не сводят счеты с жизнью, во всяком случае, в двадцать три года), но мне так и не удалось заглушить внутренний голос, долдонящий, что я в опасности, кто-то может скумекать, что к чему, кто-то найдет письмо и скумекает.
Логика не была союзницей внутреннего голоса, но он прекрасно без нее обходился. Его хорошие легкие просто перекрикивали логику. Я остановился рядом с мурлычущим "мерседесом", опустил стекло. Одновременно пошло вниз и стекло водительской дверцы "мерседеса". Мы посмотрели друг на друга, я и мистер Шарптон, как пара друзей, встретившихся в автокинотеатре.
Сейчас я помню его смутно. Что странно, учитывая, с тех пор я много думал о нем, но это так. Запомнилось, что он худой и в костюме. В дорогом, хотя в костюмах я не больноразбираюсь. Однако, костюм меня несколько успокоил. Наверное, дело в подсознательных ассоциациях: костюм - бизнес, джинсы и футболка - лажа.
-Привет, Динк, - говорит он. - Я - мистер Шарптон. Переходи ко мне.
-А может, останемся, где сидим? - ответил я. - Мы можем говорить и через окна. Ничего необычного в этом нет.
Он молча смотрел на меня. Через несколько секунд я заглушил двигатель "форда" и вылез из кабины. Но могу сказать, почему. А вот перепугался пуще прежнего. И страх был настоящий. Настоящий на все сто процентов, без малейшей примеси тивишного. Может, поэтому он добивался от меня всего, чего хотел.
С минуту я постоял между автомобилем мистера Шарптона и моим "фордом", глядя на площадку для тележек, думая о Шкипере. Высоком блондине с вьющимися волосами, которые он зачесывал назад. С прыщами на лбу и алыми, словно в помаде, губами. "Эй Динки, покажи свой динки", - говорил он. Или: "Эй, Динки, хочешь пососать мой динки?" Иногда, когда мы устанавливали тележки одну в одну на площадке, он начинал гоняться за мной, наезжая тележкой на пятки и ревя: "Р-р-р-р-р! Р-р-р-р-р" Р-р-р-р-р!" - как гребаный гоночныйавтомобиль. Пару раз сбивал меня с ног. Во время перерыва на обед, когда еда стояла у меня на коленях, он с силой толкал меня в плечо, чтобы посмотреть, не упадет ли что на пол. Вам наверняка встречались такие, как он, я в этом уверен. Похоже, набором идей он не отличался от старшеклассников, которые обычно сидят на галерке.
На работе я завязывал волосы в конский хвост, приходилось завязывать, если они длинные, таковы правила супермаркета, так иногда Шкипер подходил сзади, хватался за резинку, которая стягивала волосы и срывал ее. Иногда она цеплялась за волосы и выдирала их. Случалось, лопалась и больно била по шее. Дело дошло до того, что, уходя наработу, я клал в карман две или три запасные резинки. Я старался не думать, почему я это делаю, зачем беру их с собой. Если б подумал, начал бы себя ненавидеть.
Однажды я развернулся на каблуках, когда он в очередной раз сдернул с моих волос резинку. Должно быть, он что-то увидел в моем лице, потому что насмешливая улыбка исчезла, сменившись другой. Насмешливая улыбка не открывала его зубов, в отличии от новой. Происходило это в подсобке, где северная стена всегда холодная, потому что за ней находится морозильная камера. Он поднял руки и сжал пальцы в кулаки. Другие парни сидели вокруг, ели, смотрели на нас, и я знал, никто из них не поможет. Даже Паг, росточком в пять футов и четыре дюйма и весом в сто десять фунтов. Шкипер переломил бы его, как спичку, и Паг это знал.
-Давай, жопорылый, - Шкипер все улыбался новой мерзкой улыбкой. Разорванная резинка красным языком ящерицы болталась между двух пальцев. Давай. Хочешь подраться со мной? Нет вопросов. Я с удовольствием подерусь с тобой.
Я-то хотел спросить, почему он достает именно меня, почему я стал объектом его нападок, а не кто-нибудь другой. Но ответа я бы не получил. Такие, как Шкипер, не отвечают. У них только одно желание - вышибить тебе зубы. Поэтому я просто сел и принялся за сэндвич. Если б полез в драку со Шкипером, он бы, скорее всего, уложил меня на больничную койку. Я ел сэндвич, хотя аппетит пропал начисто. Он еще секунду-другую смотрел на меня, и я уже подумал, что драки избежать не удастся, но потом все-таки разжал кулаки. Разорванная резинка упала на пол. "Ты ничтожество, процедил Шкипер. - Гребаное, длинноволосое хипповое ничтожество". И ушел. Произошло это через несколько дней после того, как он защемил мне пальцы между тележками, а еще через несколько дней Шкипер лежал на атласе в методистской церкви, и уже не мог слышать звуки органа. Онсам на это нарвался. Так, по крайней мере, я тогда думал.
-Маленькое путешествие в страну памяти? - спросил мистер Шарптон, и его слова рывком вернули меня в настоящее. Я стоял между двумя автомобилями, стоял рядом с площадкой для тележек, где Шкипер уже никому не прищемит пальцы.
-Я не знаю, о чем вы говорите.
-Неважно. Запрыгивай в кабину, Динк, и потолкуем.
Я открыл дверь "мерседеса", сел на пассажирское сидение. Господи, как же там пахло. Кожей, но не просто кожей. Вы знаете, в "Монополии" есть карта "Освобождение от тюрьмы". Если ты достаточно богат, чтобы позволить себе автомобиль, в салоне которого пахнет так же, как и в "мерседесе" мистера Шарптона, у тебя должна быть карта "Освобождение от всего".
Я глубоко вдохнул, задержал дыхание, наконец выдохнул.
-Это предельно.
Мистер Шарптон рассмеялся, его чисто выбритые щеки поблескивали в отсвете приборного щитка. Он не стал спрашивать, о чем я, и так все понял.
-Предельно, но доступно. Во всяком случае, для тех, кто не упускает своих шансов.
-Вы так думаете?
-Знаю, - и в голосе его не было ни тени сомнений.
-Мне нравится ваш галстук, - я это сказал, чтобы заполнить паузу, но не покривил душой. Галстук, конечно, предельным я бы не назвал, но он мне действительно понравился.Вы знаете такие галстуки, с множеством черепов, или голов динозавра, или клюшек для гольфа. Галстук мистера Шарптона украшали мечи, каждый держала крепкая рука.
Он рассмеялся, провел по галстуку ладонью, ласково так погладил его.
-Это мой счастливый галстук. Надевая его, я чувствую себя королем Артуром, - улыбка медленно сползла с его лица, и я понял, что он не шутит. - Король Артур собирал лучших в мире людей. Рыцарей, чтобы они сидели с ним за Круглым Столом и помогали ему перестраивать мир.
У меня по спине пробежал холодок, но я старался не выказывать страха.
-И что вы хотите от меня, Арт? Помочь найти святой Грааль или как там его называют?
-Галстук не превращает человека в короля, - ответил он. - Мне это известно, на случай, если тебя тревожит мое самомнение.
Я заерзал, чувствуя себя не в своей тарелке.
-Эй, я не пытаюсь вас обидеть...
-Я знаю, Динк. Будь уверен. Отвечаю на твой вопрос. На четверть я охотник за головами, на четверть - талантливый скаут, наполовину - ходящая, говорящая судьба. Сигарету?
-Я не курю.
-Это хорошо, дольше проживешь. Сигареты - убийцы. Иначе люди не называли бы их гробовыми гвоздями.
-Вы меня заинтриговали.
-Надеюсь на это, - Шарптон закурил. - Искренне надеюсь. Ты первоклассная находка, Динк. Я сомневаюсь, что ты мне поверишь, но это так.
-Так о каком предложении вы говорили?
-Скажи мне, что случилось со Шкипером Браннигэном.
Мои худшие предположения подтвердились. Он не мог знать, никто не мог, но как-то прознал. Тело у меня онемело, голову сжало обручем, язык прилип к небу.
-Давай, рассказывай, - голос доносился из далекого далека, глубокой ночью так слышен голос диктора радиостанции, работающей на коротких волнах.
Язык вернулся на положенное ему место. Для этого потребовались немалые усилия, но я справился.
-Я ничего не делал, - и мой голос, похоже звучал на той же гребаной волне. - Со Шкипером произошел несчастный случай, вот и все. Он ехал домой и слетел с дорого. Автомобиль перевернулся и упал в Локерби Стрим. В легких нашли воду, то есть он утонул, но в газетах писали, что он бы все равно умер. Потому что до того, как автомобиль упал в реку, ему снесло полголовы. Так, во всяком случае, говорили. Некоторые полагали, что это не несчастный случай, что он покончил с собой, но я не верю. Шкипер... слишком много удовольствия он получал от жизни, чтобы наложить на себя руки.
-Да. И часть этого удовольствия он получал за твой счет, не так ли?
Я не ответил, но губы у меня дрожали, а на глазах навернулись слезы.
Мистер Шарптон наклонился ко мне, положил руку мне на плечо. Такого и следовало ожидать от мужчины в возрасте, сидя рядом с ним в салоне его большого немецкого автомобиля на пустынной автостоянке, но я знал, что он прикоснулся ко мне совсем по другому поводу, не подкатывается. Его прикосновение бальзамом пролилось на сердце. Дотого, как он прикоснулся ко мне, я и не знал, как же мне тоскливо. Иногда этого и не знаешь, думаешь, что это твое естественное состояние, по-другому и не бывает. Я опустил голову. Всхлипывать, рыдать не стал, но слезы потекли по щекам. Мечи на его галстуке раздвоились, потом растроились, на месте каждого появилось три.
-Если ты боишься, что я - коп, то напрасно. И я дал тебе деньги... то есть ни о каком обвинении речи быть не может. Да и в любом случае, никто бы не поверил тому, что в действительности произошло с молодым Браннигэном. Даже если бы ты во всем признался по общенациональному ти-ви. Поверили бы?
-Нет, - прошептал я, потом добавил, уже громче. - Я терпел, пока мог. Наконец, не выдержал. Он заставил меня, сам на это нарывался.
-Расскажи мне, что случилось, - повторил мистер Шарптон.
-Я написал ему письмо. Особое письмо.
-Да, очень даже особое. И что ты в него вставил, чтобы оно сработало только на Шкипера?
Я понимал, о чем он, но этим дело не ограничивалось. Персонифицируя письма, ты усиливаешь их мощность. Они становятся смертельными, не просто опасными.
-Имя его сестры, - вот тут думаю, я сдался на его милость. - Его сестры, Дебби.
9
Во мне всегда была какая-то сила, в принципе, я это знал, но понятия не имел, как ей пользоваться, как она называется, и что все это значит. Я также знал, что не стоило мне кичиться этой силой, потому что у других людей она отсутствовала напрочь. Я думал, если тайное стало бы явным, меня отправили бы в цирк. Или в тюрьму.
Я помню, как однажды, помню смутно, мне было годика четыре, это одно из моих первых воспоминаний, я стоял у грязного окна и смотрел во двор. Видел там колоду для рубкидров и почтовый ящик с красным флагом, то есть происходило все в доме тети Мабел, в деревне. Мы там жили после того, как сбежал мой отец. Мать нашла работу в "Булочной-пекарне Харкервиля и вскоре мы вернулись в город. Мне тогда было чуть больше пяти. Мы жили в городе, когда я начал ходить в школу, это я знаю точно. Благодаря псу миссис Буковски: мимо этого гребаного людоеда мне приходилось ходить пять дней в неделю. Никогда не забуду эту тварь. Боксер с белым ухом. Он навсегда поселился в стране памяти, о которой упоминал мистер Шарптон.
Так вот, я смотрел в окно, а на верхней панели окна жужжали мухи, вы, конечно, знаете, как они жужжат. Звук мне не нравился, но достать их я не мог, даже свернутым в трубочку журналом, чтобы перебить или разогнать. И вместо этого я пальцем нарисовал на грязном стекле два треугольника, а потом круг, который соединил треугольники. Как только я это сделал, как только подушечка моего указательного пальца дорисовала круг, все мухи, четыре или пять, мертвыми попадали на подоконник. Большие, как фасолины, черные фасолины, которые вкусом напоминают солодку. Я поднял одну, пригляделся, не нашел ничего интересного, бросил на пол и продолжил смотреть в окно.
Что-то подобное и потом случалось время от времени, но не с какой-то целью, не потому, что я захотел, чтобы это произошло. Насколько я помню, впервые, до Шкипера, я использовал заложенную во мне силу против пса миссис Буковски. Она жила на углу нашей улицы, тогда мы арендовали дом на Дагуэй-авеню. Пес был жутко злой и опасный, и все дети Уэст-Сайда боялись этой твари с белым ухом. Мисс Буковски держала ее на веревке во дворе, и боксер обгавкивал каждого, кто проходил мимо. Не просто обгавкивал, как некоторые собаки, в его лае ясно слышалось: "Если б ты попал во двор или я оказался на улице, ходить тебе без яиц, козел". Однажды пес сорвался с веревки и покусал разносчика газет. Любую другую собаку за это усыпили, но сын миссис Буковски был начальником полиции и как-то все уладил.
Я ненавидел боксера так же, как ненавидел Шкипера. Полагаю, в определенном смысле он тоже был Шкипером. Мне приходилось проходить мимо дома миссис Буковски по пути в школу. Конечно, я мог обойти квартал с другой стороны, но тогда бы меня прозвали сосунком, да и дорога заняла куда больше времени. И всякий раз я ужасно боялся, что псина сорвется с веревки. Она так яростно гавкала, что пена летела во все стороны. Иногда боксер рвался к забору с такой силой, что у него подсекались лапы и он падал на землю. Кто-то находил это забавным, но только не я. Я боялся, что веревка (не цепь, а старая веревка) в один прекрасный день оборвется, боксер перепрыгнет через низкий забор из штакетника, который отделял двор миссис Буковски от Дагуэй-авеню, и вцепится мне в горло.
А потом однажды утром я проснулся с идеей. Готовой идеей. Я хочу сказать, мне ничего не пришлось додумывать. Я проснулся с ней, как нынче иной раз просыпаюсь со стоящим колом членом. Проснулся в субботу, очень рано, но солнце уже поднялось. В этот день я мог не появляться рядом с домом миссис Буковски, если бы не хотел, но как раз в эту субботу мне не терпелось пойти туда. Я скоренько вылез из постели. Оделся. Торопился потому, что боялся забыть идею. Мог забыть... как забываются сны, с которыми просыпаешься (или как опадает член, если переходить к реалиям жизни), но в тот момент все держал в голове, до мельчайших подробностей: слова, треугольники, завитки, особые круги, связывающие отдельные элементы воедино... два или три, частично накладывающиеся друг на друга, повышающие действенность.
Я проскочил через гостиную (мать спала, я слышал ее похрапывание, а розовая униформа, в которой она работала в булочной, висела на крючке в ванной) на кухню. Около телефона там висела грифельная доска, на которой мать записывала нужные ей телефоны и намеченные дела (конечно, не "ДОСКА ЗАКАЗОВ ДИНКИ", но нечто похожее). Я задержался на несколько секунд, чтобы взять кусок розового мела, который болтался на нитке. Сунул его в карман и вышел за дверь. Я помню то прекрасное утро, прохладное, но не холодное, небо такое синее, словно его только что вымыли дочиста. На улице не было ни души, сами знаете, по субботам, если есть такая возможность, люди любят поспать.
Собака миссис Буковски не спала. Черта с два. Этот пес честно исполнял свои обязанности. Увидел меня сквозь зазоры между штакетинами и рванулся к забору, натянул веревку до предела, а может и еще сильнее, словно какая-то часть его собачьего мозга знала, что сегодня - суббота, и мне делать тут нечего. Веревка потянула боксера назад, он чуть отбежал и вновь рванулся к забору, лая до хрипоты, нисколько не боясь, что ошейник задушит его, перетянув горло. Полагаю, миссис Буковски привыкла к этому лаю, может, он ей и нравился, но я никак не мог понять, почему это безобразие терпят соседи.
В тот день я не обращал на боксера ни малейшего внимания. Идея полностью захватила, я начисто забыл о своих страхах. Вытащил из кармана мел, опустился на одно колено. На секунду подумал, что "картинка" исчезла из головы, и запаниковал. Отчаяние и печаль пытались занять ее место, и я сказал себе: "Нет, Динки, нет, не допускай этого, борись. Пиши, что угодно, хотя бы "СОБАКУ МИССИС БУКОВСКИ - НА ХЕР".
Но этого мне писать не пришлось. Я нарисовал "картинку", с которой проснулся. Думаю, это был символ действа, потому что он словно открыл шлюз плотины. Мою голову заполнили неведомые образы. Что радовало, и при этом пугало, очень уж их было много. Следующие пять минут я стоял на коленях, потел и, как безумный, рисовал на асфальте. Слова, которых никогда не слышал, знаки и орнаменты, которых никогда не видел, скорее всего, их никто не видел. Писал и рисовал, пока правый рукав до локтя не покрылся розовой пылью, а от куска мела матери не остался крошечный камешек, зажатый между моими большим и указательным пальцами. Пес миссис Буковски умер не сразу, как мухи. Все это время он яростно лаял и рвался с веревки, но я не обращал на него ни малейшего внимания. Словно находился в трансе. Мне не хватит миллиона лет, чтобы описать вам это состояние, но, готов спорить, именно в него впадали великие музыканты, Моцарт, там, или Эрик Клэптон, когда сочиняли свою музыку, именно это чувствовали живописцы, создавая свои лучшие творения. Если бы кто-то прошел мимо, я бы его просто не заметил. Черт, если бы боксер миссис Буковски сорвался бы с веревки, я бы, наверное, не прекратил своего занятия.
Это было предельно. У меня нет слов, чтобы выразить эту гребаную предельность.
Но никто не прошел мимо, лишь проехали несколько автомобилей и, возможно, кто-то из водителей и задался вопросом, а что это делает ребенок, что рисует на тротуаре. Боксер миссис Буковски продолжал лаять. Я понял, что должен усилить янтру, направить ее исключительно на эту собаку. Клички пса я не знал, поэтому оставшимся кусочком мела написал "БОКСЕР", обвел кружком, от кружка нарисовал стрелку ко всей "картинке". Меня пошатывало, болела голова, так обычно случалось со мной после очень трудной контрольной или если я слишком долго смотрел телевизор. Мне казалось, что я заболел, но при этом я предельно себя чувствовал.
Я смотрел на собаку, не менее живую, чем пятью минутами раньше, лающую, хрипящую от ярости, поднимающуюся от злобы на задние лапы, но уже не испытывал ни малейшего страха. Домой я возвращался с легким сердцем. В полной уверенности, что с боксером миссис Буковски покончено. Готов спорить, то же самое испытывает художник, зная, что нарисовал отличную картину, или хороший писатель, не сомневающийся, что только что законченная книга удалась. Когда все хорошо, думаю, ты это просто знаешь. Возникает полная гармония между тобой и твоим творением, и это ни с чем не сравнимые ощущения.
Тремя днями позже псина лежала в земле. Как это произошло, я узнал из самого достоверного источника информации по части злобных собак: от нашего почтальона. Звали его мистер Шермерхорн. Так вот, мистер Шермерхорн рассказал, что боксер миссис Буковски вдруг начал бегать вокруг дерева, к которому она его привязала, а когда веревка полностью обмоталась вокруг ствола, он (ха-ха), не сообразил, что теперь надо бежать в обратную сторону. Миссис Буковски ушла в магазин, так что ничем не смогла ему помочь. Вернувшись домой, она нашла пса задушенным у того самого дерева, к которому привязала его.
Мой рисунок оставался на асфальте целую неделю. Потом прошел сильный ливень и рисунок превратился в розовое пятно. Но до дождя он оставался очень четким. И пока сохранял четкость, на него никто не наступал. Я это видел собственными глазами. Дети, спешащие в школу, женщины, направляющиеся к торговому центру, мистер Шермерхорн, почтальон, все огибали его. Похоже, даже отдавая себе в этом отчета. И никто о моем рисунке не говорил, никто не спрашивал: "Что это за странное дерьмо на асфальте?" или "Икак же это называется?" (Янтра, тупица). Они словно и не видели рисунка. Да только какая-то часть сознания их видела. Иначе чего им его обходить?
10
Всего этого я мистеру Шарптону говорит не стал, но рассказал о Шкипере. Решил, что ему можно доверять. Может, потому, что моя тайная сила знала: ему можно доверять, нодумаю, дело не в этом. Все решило его прикосновение к моему плечу. Так мог прикоснуться только любящий отец. Нет, любящего отца у меня не было, но я могу представить себе, каким он должен быть.
Плюс, как он и говорил, даже если бы он был копом и арестовал меня, какие судья и присяжные не поверили бы, что Шкипер Браннигэн слетел с дороги из-за письма, которое я ему отослал? С учетом того, что в нем полно бессмысленных слов и непонятных символов, а написано оно парнем, который развозит пиццу и не смог сдать школьный экзаменпо геометрии. Дважды.
После моего рассказа в салоне "мерседеса" надолго воцарилась тишина.
-Он этого заслужил, - нарушил молчание мистер Шарптон. - Ты это знаешь, не так ли?
Его слова стали последней соломинкой. Дамба рухнула и я разрыдался. Плакал минут пятнадцать, а то и больше. Мистер Шарптон обнял меня, прижал к груди, лацкан его пиджака промок насквозь. Если бы кто-то подъехал и увидел нас, точно решил бы, что мы - парочка геев, но кому охота сворачивать на стоянку у супермаркета после его закрытия? Так что мы сидели вдвоем, под желтым светом ртутных ламп, у площадки для тележек. "Не упрямься, тележка, - бывало говорил Паг, когда приходило время завозить тележки в здание супермаркета. - Ты же знаешь, что до утра "Супр Савр" будет твоим новым домом". У нас это всегда вызывало смех.
Наконец, я смог перекрыть водяной кран. Мистер Шарптон протянул мне носовой платок, и я вытер глаза.
-Как вы узнали? - я не узнал свой осипший, дрожащий голос.
-Как только тебя засекли, провели рутинное детективное расследование.
-Да, но как меня засекли?
-У нас есть специальные люди, их не больше дюжины, которые отслеживают таких юношей и девушек, как ты, Динк. Они могут видеть, юношей и девушек с таким даром, как у тебя, Динк, точно так же, как спутники из космоса видят ракеты с ядерными боеголовками и атомные электростанции. Вы окутаны сиянием. Как мне говорил один из этих людей, желтым, - он покачал головой, чуть улыбнулся. - Очень хочется хоть раз в жизни такое увидеть. Или сделать то, что под силу тебе. Но, разумеется, мне также хочется, чтобы на один день, одного хватит, я смог рисовать, как Пикассо, или писать, как Фолкнер.
У меня отвисла челюсть.
-Это правда? Есть люди, которые могут видеть...
-Да. Они - наши ищейки. Колесят по стране, и другим странам, в поисках этого желтого сияния. Разыскивают спички, горящие в ночи. Вот тебя нашла одна молодая женщина, которая ехала по дороге 90 в Питтсбург, спешила на самолет, чтобы немного отдохнуть дома. Увидела тебя... или почувствовала, уж не знаю, как там у них происходит. Ищейки сами этого не знают, как ты не знаешь, что ты сделал со Шкипером. Ведь не знаешь?
-Что..?
Он поднял руку.
-Я говорил, что не все ответы тебе понравятся. В данной ситуации ты должен решать, исходя из того, что чувствуешь, а не знаешь, но кое-что сказать тебе я могу. Прежде всего, Динк, я работаю на организацию, которая называется "Трэн корпорейшн". Наша задача - избавлять мир от шкиперов браннигэнов, только тех, у кого сфера деятельности ивозможности куда как шире, чем у твоего Шкипера. Штаб-квартира компании находится в Чикаго, тренировочный центр - в Пеории... там ты проведешь неделю, если согласишься на наше предложение.
Тогда я еще ничего не сказал, но уже знал, что соглашусь на его предложение. Соглашусь, чтобы он мне ни предложил.
-Ты - трэнни, мой юный друг. Лучше привыкай к этой мысли.
-Кто?
-Человек с характерными особенностями организма. В нашей организации есть люди, которые воспринимают твои возможности... то, что ты можешь сделать... как талант, способности, даже воздействие свыше, но они не правы. Талант и способности идут от характерных особенностей организма. Характерные особенности - основа, талант и способности - производные.
-Вам надо бы объяснить все проще. Не забывайте, я не смог закончить среднюю школу.
-Знаю, - кивнул он. - Мне также известно, что из школы ты ушел не потому, что глуп, а потому что не вписывался в общую схему. В определенном смысле, ты такой же, как все остальные трэнни, с которыми мне доводилось встречаться, - он рассмеялся, резковато, как смеются люди, которым в общем-то совсем и не весело. - Все двадцать один. А теперь слушай меня и не прикидывайся тупицей. Творческие способности - как кисть руки. Но на кисти много пальцев, не так ли?
-Ну, как минимум пять.
-Думай об этих пальцах, как о способностях. Творческий человек может писать, рисовать, высекать скульптуры, придумывать математические формулы; он или она могут танцевать, петь, играть на музыкальном инструменте. Все это пальцы, а творческое начало - кисть, которая дает им жизнь. И точно так же, как кисти практически все одинаковые, форма следует за функцией, все творческие люди тоже одинаковые, если говорить о том месте, где все пальцы соединяются.
-Трэны - это тоже кисть. Один ее палец называется предвидением, способностью видеть будущее. Другой - поствидением, способностью видеть прошлое. У нас есть человек, который знает, кто убил Джона Эф Кеннеди, и это не Ли Харви Освальд. На самом деле его убила женщина. Есть телепатия, пирокинез, телепортация и еще бог знает что. Мы, безусловно, многого не знаем. Это новый мир, и мы только начали исследовать первый континент. Но носители трэнов отличаются от творческих личностей одним очень важным аспектом: встречаются они гораздо реже. Расчеты психологов показывают, что на восемьсот человек приходится один, как они говорят, "одаренный". На нашему разумению, среди восьми миллионов людей только один обладает трэном.
У меня захватило дух: от мысли о том, что ты - единственный из целых восьми миллионов, захватит дух у кого угодно, так?
-Среди миллиарда обыкновенных людей можно найти только сто двадцать так называемых трэнни. Мы думаем, что во всем мире их не больше трех тысяч. Мы их находим, одного за другим. Это медленная работа. Потенциал распознавания наших поисковиков очень низкий, их у нас не больше дюжины, а подготовка каждого занимает много времени. Это тяжело, трудно... но приносит сказочное вознаграждение. Мы находим трэнни и они сразу начинают работать. Именно это и ждет тебя Динки: ты начнешь работать. Мы хотим помочь тебе развить свой талант, отточить его, использовать на благо человечества. Ты не сможешь видеться с прежними друзьями, мы выяснили, что прежние друзья - едва лине главная опасность для обеспечения секретности, и ты не будешь получать много денег, во всяком случае, поначалу, но работа будет доставлять тебе безмерное удовлетворение, а то, что я собираюсь тебе предложить - всего лишь первая ступень очень высокой лестницы.
-Не забудьте про эти дополнительные льготы, - я сделал упор на последнем слове.
Он улыбнулся и хлопнул меня по плечу.
-Совершенно верно. Как можно забыть про знаменитые дополнительные льготы.

Скачать книгу: Всё возможно [0.04 МБ]