Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

 Кинг Стивен
Катаясь на пуле
Стивен Кинг
Катаясь на пуле
Перевел с английского Виктор Вебер
Думаю, об этой повести я практически все сказал в "Предисловии". По существу, это мой пересказ истории, которую можно услышать чуть ли не в каждом маленьком городке. И, как мой более ранний рассказ ("Женщина в палате" из сборника "Ночная смена"), попытка поговорить о том, как подействовала на меня приближающаяся смерть матери. В жизни большинства из нас наступает момент, когда мы должны воспринимать смерть наших близких, как реальность бытия... и как свидетельство приближения нашей собственной смерти. Возможно, это единственная главная тема "ужастиков": наша насущная потребность соприкосновения с тайной, понять которую можно лишь с помощью фантазий, вселяющих надежду.
__________
Я никому и никогда не рассказывал эту историю, думал, что и не расскажу... не боялся, что мне не поверят, но стыдился этой истории, потому что был ее непосредственным участником. Всегда чувствовал, если расскажу, принижу и себя, и саму историю, они станет мельче и более приземленной, сравняется с теми байками о призраках, которые рассказывают у костра воспитатели в летних лагерях. Думаю, я также боюсь, что сам себе не поверю, если расскажу ее, услышу собственными ушами. Но с тех пор, как умерла мать, у меня начались проблемы со сном. Вроде бы засыпаю, а потом раз - и меня трясет, а сна ни в одном глазу. Оставленная зажженной лампа на прикроватном столике помогает, но не так сильно, как хотелось бы. В ночи бродит множество теней, вы когда-нибудь это замечали? Даже при свете теней очень много. И длинные может отбрасывать все, что угодно, будьте уверены.
Все, что угодно.
* * *
Я учился на предпоследнем курсе колледжа университета штата Мэн, когда миссис Маккарди позвонила насчет мамы. Отца я не помнил, был слишком мал, когда он умер, братьев и сестер у меня не было, так что Алан и Джин Паркер на пару противостояли всему миру. Миссис Маккарди, которая жила в соседнем доме, позвонила в квартиру, которую я снимал с тремя другими студентами. Номер она взяла с магнитной доски-памятки, прилепленной к дверце нашего холодильника.
-У нее инсульт, - сообщила она. - Случилось это в ресторане. Но ты можешь не лететь сюда со всех ног. Доктор говорит, все не так уж плохо. Она в сознании и разговаривает.
-Да, но соображает ли, что говорит? - спросил я. Старался говорить спокойно, ровно, даже с нотками юмора, но сердце забилось часто-часто, а температура воздуха в гостиной вдруг резко подскочила. В квартире я был один: среда, все мои соседи еще не вернулись с занятий.
-О, да. Первым делом она попросила меня позвонить тебе, но не пугать. Здравая мысль, как по-твоему?
-Да, - но, разумеется, я испугался. А как еще можно реагировать, если тебе вдруг звонят и сообщают, что твою мать отвезли с работы в больницу?
-Она просит тебя никуда не рваться, учиться, как обычно, до уик-энда. А потом ты можешь и приехать, если, конечно, сможешь оторваться от учебы.
"Само собой, - подумал я. - Буду сидеть в этой пропахшей пивом квартире, когда мать лежит на больничной койке в сотне миль отсюда, может, умирает".
-Она все еще молодая женщина, твоя мать, - продолжила миссис Маккарди. - Просто в последние годы очень уж много на себя взвалила. Вот перенапряжение и сказалось. Плюс эти сигареты. Ей давно следовало бросить курить.
Я сомневался, что она бросит, с инсультом или без, потому что знал: курить матери нравилось. Поблагодарил миссис Маккарди за звонок.
-Как только вошла в дом, сразу набрала твой номер. Так когда ты приедешь, Алан? В субботу? - по озорной нотке в голосе чувствовалось, что ответ ей известен заранее.
Я выглянул в окно. Новая Англия. Прекрасный октябрьский день. Ярко-синее небо над деревьями, неспешно сбрасывающими желтые листья на Главную улицу. Потом посмотрелна часы. Двадцать минут четвертого. Когда зазвонил телефон, я как раз собирался на семинар по философии, который начинался в четыре пополудни.
-Шутите? Я приеду сегодня же.
В трубке раздался сухой смешок заядлого курильщика. Миссис Маккарди могла говорить о вреде сигарет, но сама-то не расставалась с пачкой "Уинстона".
-Молодец! Поедешь прямо в больницу, не так ли. А уж потом домой?
-Полагаю, что да, - ответил я. Не стал говорить миссис Маккарди, что коробка передач моего старого автомобиля вышла из строя, так что в обозримом будущем он не мог покинуть автостоянку. Я собирался на попутках добраться до Льюистона, а оттуда - до нашего маленького дома в Харлоу. В крайнем случае, мог переночевать и одной из комнатотдыха в больнице. Собственно, мне и раньше приходилось добираться из университета до дома, голосуя на дороге. Или спать сидя, привалившись головой к автомату по продаже "коки".
-Ключ я оставлю под красной кадкой для цветов. Ты знаешь, о чем я?
-Конечно, - кадка стояла у двери сарая за домом. Летом мать всегда высаживала в нее цветы. Почему-то именно упоминание кадки окончательно донесло до меня смысл услышанного от миссис Маккарди: мама в больнице, маленький дом в Харлоу, где я вырос, этим вечером встретит меня темными окнами. Некому будет включить свет после захода солнца. Миссис Маккарди могла говорить, что моя мать молода, но, когда тебе двадцать один, сорок восемь кажутся глубокой старостью.
-Будь осторожен, Алан. Не превышай скорости.
Моя скорость, разумеется, могла равняться лишь скорости той попутки, которая подвезла бы меня, и я надеялся, что водитель будет гнать, как бешеный. Но в любом случае,я бы не добрался до Медицинского центра Мэна так быстро, как мне хотелось бы. Но волновать миссис Маккарди я не собирался.
-Не буду. Спасибо за звонок.
-Всегда рада помочь. Твоя мать скоро поправится. И, конечно, будет рада тебя видеть.
Я положил трубку, быстренько нацарапал записку о том, что случилось, и о своих дальнейших планах. В ней же попросил Гектора Пассмора, самого ответственного из соседей по квартире, позвонить моему куратору, чтобы тот известил преподавателей о причине моего отсутствия на их занятиях. Некоторые этого страшно не любили и знали, как отыграться на прогульщиках. Бросил в рюкзак смену нижнего белья, учебник "Введение в философию", и направился к шоссе. На следующей неделе я ушел с этого курса, хотядо того успешно осваивал премудрости философии. Но та ночь изменила мое видение мира, изменила очень сильно, а те знания, которые мог дать мне учебник философии, в эти изменения не укладывались. Я понял, что параллельно с нашим существуют другие, неведомые нам миры, и ни один учебник не может объяснить, какие они и откуда взялись. Я думаю, что лучше всего забыть о том, что они есть. Если, конечно, удастся.
Университет Мэна в Ороно и Льюистон в округе Андроскоггин разделяют сто двадцать миль, и быстрее всего туда можно доехать по А-95. Но платная автострада - не лучшее место для ловли попуток.
Дорожная полиция гоняет голосующих. Гоняет даже тех, кто стоит на въездах на автостраду. А если тебя дважды задержит один и тот же коп, штрафа не миновать. Поэтому я предпочел шоссе 68, которое тянется на юго-запад от Бангора. По этой дороге машин ездит много, и если ты не выглядишь законченным психом, рано ил поздно тебя подвезут. И копы на голосующих внимания не обращают.
Какой-то молчаливый страховой агент довез меня до Ньюпорта. На перекрестке шоссе 68 и 2 я простоял минут двадцать, пока не попал в автомобиль к пожилому джентльмену, который ехал в Баудоухэм. По пути он все время хватал себя за промежность. Будто что-то там ловил.
-Моя жена постоянно говорила мне, что я окажусь в кювете с ножом в спине, если буду и дальше брать попутчиков, - сообщил он мне, - но, когда я вижу молодого человека, стоящего на обочине, то сразу вспоминаю свою молодость. Сам часто голосовал, объездил полстраны на попутках. И смотри, она уже четыре года, как мертва, а я живой, езжу на том же старом "додже". Но мне ее ужасно не хватает, - и он вновь цапанул промежность. - Куда направляешься, сынок?
-Я рассказал ему, что в Льюистон, и почему.
-Это ужасно! - он покачал головой. - Твоя мать! Мне очень жаль!
От его сочувствия, такого искреннего, столь неожиданного, на глазах навернулись слезы. Но я их сдержал. Не хватало только расплакаться в старой развалюхе этого старика, трясущейся, дребезжащей, провонявшей мочей.
-Миссис Маккарди, женщина, которая мне позвонила, сказала, что все не так уж плохо. Мама у меня еще молодая, ей только сорок восемь.
-И все же! Инсульт! - на его лице отражалась печаль. Он вновь цапанул промежность мешковатых зеленых брюк, большой, похожей на клешню, стариковской рукой. - Инсульт - это серьезно! Сынок, я бы сам отвез тебя в МЦМ, доставил бы прямо до двери, если б не обещал своему брату Ральфу, что мы поедем в дом престарелых в Гейтсе. Там у него жена, у нее совсем плохо с памятью, я никак не могу запомнить, как называется эта болезнь, то ли Андерсона, то ли Альвареса, что-то в этом роде...
-Альцгеймера, - ввернул я.
-Ага, наверное, она начинается и у меня. Черт, и мне все равно хочется подвезти тебя.
-В этом нет нужды, - заверил его я. - В Гейтсе я легко поймаю попутку.
-И все-таки... Твоя мать! Инсульт! В сорок восемь! - рука опять метнулась к промежности. - Гребаный грыжевой бандаж! - воскликнул он, потом рассмеялся, весело и в тоже время в отчаянии. - Гребаное расхождение мышц! Если живешь долго, сынок, начинаешь разваливаться на ходу. Бог дает тебя пинка, гонит к себе, уж поверь старику. Но ты хороший мальчик, раз бросил все и сразу поехал к ней.
-Она - хорошая мать, - ответил я, и вновь у меня защипало уголки глаз. В колледже я не испытывал тоски по дому, разве что первую неделю, не дольше, но теперь тоска эта захлестнула меня. Вся наша семья состояла из ее и меня, никаких близких родственников. Я не мог представить себе жизнь без нее. Все не так плохо, сказала миссис Маккарди. Инсульт, но все не так плохо. "Только бы эта чертова старуха сказала правду, - думал я. - Только бы правду".
Какое-то время мы ехали молча. Гонки, о которой я мечтал, не получалось. Стрелка спидометра застыла на полоске делящей пополам часть дуги между числами 40 и 50, лишь иногда левые колеса забредали за белую разделительную линию, чтобы пощупать асфальт на второй полосе. Ехать предстояло долго, но я в общем-то ничего не имел против. Шоссе 68 тянулось по лесам, из которых изредка выскакивал маленький городок, обязательно с баром и заправочной станцией: Нью-Шейрон, Офелия, Уэст-Офелия, Ганистан (который когда-то назывался Афганистаном, странно, но правда), Мечаник-Фаллс, Кастл-Вью, Кастл-Рок. Яркая синева неба бледнела по мере того, как день катился к вечеру. Старик зажег сначала подфарники, потом фары. Он не замечал, что они переключены на дальний свет, даже когда водители, едущие в противоположном направлении, сигналили ему своим дальним светом.
-Жена моего брата даже не помнит своего имени, - нарушил он долгую паузу. - Не знает, что такое да, нет, может быть. Вот что делает с тобой болезнь Андерсона, сынок. И ее взгляд... она словно говорит: "Дайте мне уйти"... или сказала бы, если б могла вспомнить эти слова. Ты понимаешь, о чем я?
-Да, - я глубоко вдохнул и задался вопросом, стариковская это моча или собаки, которая иной раз могла ездить с ним. Я не знал, обидится ли он, если б я приоткрыл окно. Наконец, приоткрыл. Он не заметил, как не замечал мигающие фары встречных автомобилей.
Около семи вечера мы поднялись на холм в Уэст-Гейтсе и мой шофер воскликнул: "Посмотри, сынок! Луна! Ну не красавица ли?"
Действительно, луна впечатляла: огромный, оранжевый шар, поднимающийся над горизонтом. Но я, тем не менее, увидел в ней что-то ужасное. Она выглядела беременной и тяжело больной. Стоило мне посмотреть на восходящую луну, как в голове сверкнула жуткая мысль: вдруг я приеду в больницу, а мама не узнает меня? Что, если она лишилась памяти, не знает, что такое да, нет, может быть? И доктор скажет мне, что кто-то должен постоянно, ежеминутно ухаживать за ней до конца ее жизни? А кем-то мог быть, естественно, только я. И прощай, колледж. Что скажете, друзья и соседи?
-Загадай желание, сынок! - вокликнул старик. От волнения голос у него стал резким и неприятным, словно осколки стекла скрипели прямо в ухе. Он вновь ухватился за промежность. Что-то там порвалось. Я не понимал, как можно с такой яростью дергать себя в столь деликатном месте и не оторвать собственные яйца, с грыжевом бандажом или без оного. - Загадывай желание, когда всходит первая после жатвы полная луна, говаривал мой отец!
Вот я и загадал, чтобы моя мама узнала меня, когда я войду в ее палату, чтобы ее глаза вспыхнули, чтобы она сразу произнесла мое имя. Я загадал желание и тут же пожалел об этом. Подумал, что от желания, загаданного под таким яростным оранжевым светом, добра не будет.
-Ах, сынок! - вздохнул старик. - Как бы мне хотелось, чтобы моя жена сидела рядом со мной. Я прошу прощение за каждое злое и грубое слово, которые она от меня слышала.
Двадцать минут спустя, на самом исходе дня, когда Луна еще не успела оторваться от горизонта, мы прибыли в Гейтс-Фоллс. Над пересечением шоссе 68 и Плизант-стрит мигал желтый светофор. Перед самым перекрестком старик свернул к тротуару, Заехал правым передним колесом "доджа" на бордюр, потом скатился с него. У меня аж лязгнули зубы. Старик бросил на меня дикий, безумный взгляд, все в нем отдавало безумием, просто удивительно, что я не заметил этого сразу. Он же не разговаривал - восклицал. И каждая фраза отдавалась в ушах скрежетом битого стекла.
-Я отвезу тебя туда! Обязательно отвезу! О Ральфе забудь! Черт с ним! Только скажи, и я отвезу!
Я хотел побыстрее попасть в больницу к маме, но мысль о том, что придется еще двадцать миль нюхать мочу и щуриться от мигания фар встречных автомобилей, не радовала.Да еще я представил себе, как старый "додж" будет вилять по четырем полосам движения на Лисбон-стрит. Но решающую роль сыграл сам старик. Не хотел я смотреть, как он то и дело цапает свою промежность, не хотел слушать голос, похожий на скрежет битого стекла.
-Да нет же, спасибо, я обойдусь, - ответил я. - А вы поезжайте к брату, - я открыл дверцу, и тут случилось то, чего я боялся, он протянул руку и его корявые старческие пальцы сжались на моем предплечье. Этими самыми пальцами он хватал себя за промежность.
-Ты только скажи! - в хриплом голосе слышались доверительные нотки. Пальцы сильно сжимали руку. - Я довезу тебя до самой больницы! Да! И неважно, что я никогда раньше не видел тебя, а ты - меня! Совершенно не важно! Я довезу тебя... до самой больницы!
-Все нормально, я и сам доберусь, - я с трудом подавил желание выскочить из кабины, оставив в пальцах старика клок рубашки, если бы по-другому освободиться не удалось.Меня словно утягивало на дно. Я думал, стоит мне двинуться, пальцы сожмутся еще сильнее, он даже ухватит меня за горло, но этого не произошло. Пальцы разжались, а потом, когда я поставил ногу на тротуар, и вовсе соскользнули с моего предплечья. И я спросил себя, так обычно бывает, когда иррациональная паника отпускает тебя, а чего я, собственно так испугался. Обычный старик в обычном, пусть и пахнущем мочой старом "додже", разочарованный тем, что на его великодушное предложение ответили отказом. Обычный старик, которому мешал жить неудобный грыжевой бандаж. Чего, скажите на милость, я испугался?
-Спасибо, что подвезли меня, и я вам очень признателен за ваше предложение, - я улыбнулся. - Но я могу пойти туда, - я указал на Плизант-стрит, - и быстро поймаю другую машину.
Он несколько секунд помолчал, потом кивнул, вздохнул.
-Да, это самая короткая дорога. Лови машину, как только выйдешь из города, в городе тебя никто подсаживать не будет, никому не хочется тормозить, чтобы услышать, как сзади недовольно гудят.
Тут он не ошибался. Пытаться остановить машину в городе, даже в таком маленьком, как Гейтс-Фоллс, не имело смысла. Должно быть, в свое время он действительно часто ездил автостопом.
-Но, сынок, это твое последнее слово? Знаешь поговорку о синице в руке?
Я замялся. Насчет синицы в руке он говорил не зря. Где-то миле к западу от мигающего светофора Плизант-стрит становилась Ридж-роуд, а последняя, попетляв по лесам пятнадцать миль, вливалась в шоссе 196 на окраине Льюистона. Уже стемнело, а ночью ловить попутку всегда труднее: когда свет фар выхватывает тебя из темноты на сельской дороге, ты выглядишь беглецом из Уиндхэмской колонии для малолетних преступников, пусть волосы у тебя аккуратно причесаны, а рубашка заправлена в брюки. Но я большене хотел ехать со стариком. Даже теперь, благополучно выбравшись из его "доджа" на тротуар, от него у меня по коже бежали мурашки. Может, причина заключалась в его голосе, привычке заканчивать каждую фразу восклицанием. А кроме того, мне всегда везло с попутками.
-Да. Еще раз позвольте поблагодарить вас. Правда, я вам очень признателен.
-Всегда готов помочь, сынок. Всегда готов. Моя жена... - он замолчал, и я увидел, как из уголков глаз потекли слезы. Я вновь поблагодарил его и захлопнул дверцу, прежде чем он успел сказать что-то еще.
Я торопливо пересек улицу, моя тень появлялась и исчезала в мигающем свете. На другой стороне остановился, оглянулся. "Додж" стоял на прежнем месте, около магазина "Прохладительные напитки и фрукты". Мигающий светофор и фонарь, стоящий в двадцати футах, позволяли видеть старика, нависшего над рулем. Мелькнула мысль о том, что он умер, я убил его, отказавшись принять предложенную помощь.
Потом из-за угла появился автомобиль и водитель переключил ближний свет на дальний, а потом снова на ближний. На этот раз старик понял, чего от него хотят, дальний свет "доджа" сменился ближним, и мне стало ясно, что он жив. А мгновением позже он тронул "додж" с места и вскоре скрылся за углом. Я проводил его взглядом, потом посмотрел на луну. Она уже начала терять оранжевую пухлость, но в ней оставалось что-то зловещее. Я вдруг подумал, что никогда не слышал о том, будто можно загадывать желания, глядя на луну. На падающую звезду - да, но не на луну. И мне очень уж захотелось забрать желание назад. Темнота сгущалась, я стоял на перекрестке, а из головы не выходила та самая истории об обезьяньей лапке.
Я шагал по Плизант-стрит, поднимал руку с оттопыренным большим пальцем, но автомобили проскакивали мимо, не снижая скорости. Поначалу с обеих сторон дорогу поджимали дома и магазины, потом тротуар закончился и надвинулись деревья, молчаливо требуя возвращения отнятой у них территории. Всякий раз, когда дорогу заливал свет, бросая вперед мою тень, я оборачивался, выбрасывал вперед и вверх руку и растягивал губы в лучезарной улыбке. И всякий раз автомобиль, шурша шинами по асфальту, проезжал мимо, не притормаживая. Однажды кто-то прокричал: "Найди работу, бездельник", - и следом донесся смех.
Я не боялся темноты, тогда не боялся, но у меня возникли опасения, а не допустил ли я ошибку, отказавшись от предложения старика довезти меня до больницы. Я мог бы соорудить плакатик: "ПОДВЕЗИТЕ, БОЛЬНА МАТЬ", - прежде чем выходить из дома, но сомневался, что он мог мне помочь. В конце концов, любой псих мог запастись таким плакатиком.
Я шагал и шагал по мягкой обочине, поднимая кроссовками фонтанчики пыли, вслушиваясь в ночь: лай собаки, очень далеко, уханье филина, гораздо ближе, шелест ветра в кронах деревьев. Небо заливал свет луны, но ее саму я не видел: высокие деревья скрывали ее от моих глаз.
После того, как Гейтс-Фоллс остался позади, машины обгоняли меня все реже. С каждой проходящей минутой я все яснее осознавал глупость принятого решения отказаться от помощи старика. Я начал представлять себе маму, лежащую на больничной койке, с застывшим лицом, держащуюся за ускользающую жизнь лишь желанием в последний раз повидаться со мной, не знающую, что я не успеваю застать ее в живых не по самой веской причине. Только потому, что мне не понравился пронзительный голос старика и запах мочи в кабине его "доджа".
Я поднялся на крутой холм и на вершине вновь увидел луну. По правую руку деревья уступили место небольшому кладбищу. В бледном свете блестели надгробные камни. Что-то маленькое и темное притаилось за одним из них, наблюдая за мой. Из любопытства я подошел ближе. Темное шевельнулось, на поверку оказавшись сурком. Его красные глазки с упреком посмотрели на меня, и сурок исчез в высокой траве. Внезапно я понял, что очень устал, едва стою на ногах. После звонка миссис Маккарди, пятью часами раньше, я держался на чистом адреналине, а теперь он иссяк. Но кроме минусов, в этом были и плюсы: пусть и на время, но исчезло ощущение жуткого цейтнота. Я принял решение, остановил свой выбор на Ридж-роуд, а не на шоссе 68, и не имело смысла корить себя за это. Сделанного не вернешь, после драки кулаками не машут, как иногда говорила моя мать. Поговорки частенько слетали с ее языка, и обычно приходились к месту. Во всяком случае, эта меня как-то сразу успокоила. Если она умрет до того, как я попаду в больницу, значит, такова воля Божья. Но, скорее всего, она не умрет. По словам миссис Маккарди, доктор сказал, что все не так плохо. И миссис Маккарди сказала, что моя мама - еще молодая женщина. Полноватая, конечно, и заядлая курильщица, но еще молодая.
А пока я, совершенно выбившись из сил, брел по обочине дороги. И ноги словно залили цементом.
Кладбище отгораживала низкая каменная стена. Сквозь отверстие в ней к кювету тянулся бетонный желоб, по которому в случае дождя сливалась вода. Я сел на стену, поставил ноги на края желоба. С этой позиции Ридж-роуд просматривалась в обе стороны. Увидев на западе фары автомобиля, направляющегося к ЛЬюистону, я успевал подняться,выйти на обочину и вскинуть руку с оттопыренным большим пальцем. А пока сидел, положив рюкзак на колени, и набирался сил.
Над травой формировалась легкая, едва заметная дымка тумана. Где-то за кладбищем лилась вода, изредка квакала лягушка. Я отдыхал не только телом, но и душой, казалось, перенесся в некое сказочное место, какие описывают в романтических поэмах.
Посмотрел направо, налево. Ни одного автомобиля, даже вдали темнота не подсвечивалась фарами. Положив рюкзак в желоб, я перекинул ноги через стену, поднялся и пошелвглубь кладбища. Прядь волос упала мне на лоб, но ветер тут же сдул ее. Туман лениво обтекал мои кроссовки. Надгробные камни, похоже, ставили очень дано, некоторые уже завалились набок. Но вскоре я попал на участок с более свежими могилами. Уперев руки в колени, наклонился над одной, на которой лежали чуть подвядшие цветы. Лунный свет позволил мне без труда разобрать выбитые на камне имя и фамилию: "ДЖОРДЖ СТАУБ". Ниже значились даты рождения и смерти: 19 января 1977 и 12 октября 1998. Стало ясно, почему цветы практически свежие: с 12 октября прошло только два дня. Джордж Стауб умер всего лишь два года тому назад, друзья и родственники приходили на могилу, чтобы почтить его память. Под датами рождения и смерти выбили еще одну строку. Я наклонился ниже, чтобы прочитать ее...
...и отпрыгнул назад, в ужасе, вдруг осознав, что я в одиночку, под полной луной, гуляю по кладбищу.
"Сделанного не вернешь, после драки кулаками не машут",
гласила надпись.
Моя мать умерла, возможно, умерла в эту самую минуту, и каким-то образом послала мне последнюю весточку. Проявила присущее ей чувство юмора, но смеяться мне определенно не хотелось.
Я медленно двинулся обратно к дороге, прислушиваясь к шелесту ветра в кронах деревьев, к журчанию речушки, к кваканью лягушек, опасаюсь, что я услышу другие звуки, раздающиеся из-под ног, увижу, как вздыбливается земля и из нее тянется что-то костляво-белое, чтобы ухватить меня за щиколотку.
Ноги заплелись одна за другую, я упал, ударился локтем о надгробный камень, мой затылок едва разминулся с другим, грохнулся на траву, увидел над собой луну. Уже белую - не оранжевую, цветом напоминающую отполированную кость.
Вместо того, чтобы усилить панику, падение прочистило мне мозги. Я не знал, что видел, но понимал, что той надписи, которая мне привиделась, на надгробии быть не могло. Такое случалось в фильмах Джона Карпентера или Уэса Крейвена, но никак не в реальной жизни.
"Да, конечно, все так, - зашептал голос в голове. - Но, если ты сейчас уйдешь отсюда, ты будешь и дальше в это верить. Будешь верить до конца жизни."
-Вот уж хрен, - воскликнул я и поднялся. Джинсы сзади намокли, я отлепил их от кожи. Возвращение к могиле Джорджа Стауба далось мне нелегко, но и не столь трудно, как я ожидал. Шелест ветра усиливался, он уже завывал, предвещая перемену погоды. Вокруг отплясывали тени. Ветви терлись друг о друга, из леса доносились неприятные скрипучие звуки. Я склонился над надгробием и прочитал:
"ДЖОРДЖ СТАУБ
19января 1977 - 12 октября 1998
Хорошо начал, слишком рано ушел"
Постоял, упираясь в ноги чуть повыше колен, не замечая, как быстро билось мое сердце, пока оно не начало замедлять свой бег. Случайность, убеждал я себя, ничего больше. Чего удивляться, что я ошибся, читая нижнюю строчку? Не говоря уже об усталости и стрессе, при таком освещении может привидеться все, что угодно. Луна - известная обманщица. Дело закрыто.
Да только я точно знал, что причитал: "Сделанного не вернешь, после драки кулаками не машут".
Моя мама умерла.
-Вот уж хрен, - повторил я и отвернулся от могилы. В этот самый момент заметил, что туман, стелящийся у ног, начал светлеть. Я услышал еще далекий шум мотора. К кладбищуприближался автомобиль.
Я вернулся к каменной стене, перемахнул через нее, подхватив по пути рюкзак. Автомобиль уже находился на полпути к вершине холма, сверкая фарами, переключенными на дальний свет. Они ослепили меня, когда я, выйдя на обочину, протянул руку с оттопыренным большим пальцем. Знал, что водитель остановит машину, еще до того, как он нажал на педаль тормоза. Непонятно, конечно, откуда ты можешь это знать, но о том, что иной раз возникает такое чувство, может сказать каждый, кто часто ездил автостопом.
Автомобиль проскочил мимо, полыхнул тормозными фонарями, и мягко свернул на обочину у края каменной стены, которая разделяла кладбище и Ридж-роуд. Я побежал к нему,рюкзак чуть ли не при каждом шаге бился мне о колено. Дальше мне предстояло ехать на "мустанге", классной модели конца шестидесятых или начала семидесятых годов. Мотор громко урчал, грохотал и пробитый или прогоревший глушитель, с таким водителю точно не удалось бы пройти очередной техосмотр и получить соответствующую наклейку на лобовое стекло... но это были не мои заботы.
Я распахнул дверцу и скользнул на пассажирское сидение. Когда ставил рюкзак между ног, в нос ударил чем-то знакомый, но неприятный запах.
-Спасибо, - поблагодарил я водителя. - Большое спасибо.
За рулем сидел парень в потертых джинсах и черной тенниске без рукавов. Загорелый, мускулистый, на правом бицепсе - вытатуированная колючая проволока. На голове - зеленая бейсболка "Джон Дир", повернутая козырьком к затылку. На закругленном воротнике - значок-пуговица, но с такого угла надпись я разглядеть не мог.

Скачать книгу: Катаясь на пуле [0.03 МБ]