Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!



Добавить в избранное


СТИВЕН КИНГ
ИГРА ДЖЕРАЛДА
Глава 1
Под порывами октябрьского ветра, налетавшего на дом, редко, но надоедливо хлопала задняя дверь. Осенью косяк разбухал, и надо было как следует надавить на дверь, чтобы закрыть ее. Сегодня они забыли это сделать. Джесси подумала: надо бы сказать Джералду, чтобы он закрыл дверь, пока этот стук не вывел их из себя. Но тут же решила, что этого делать не нужно – при сложившихся обстоятельствах могло мгновенно измениться настроение.
Какое настроение?
Уместный вопрос. Теперь, когда Джералд повернул ключ во втором замке и Джесси услышала над головой сухое щелканье, она поняла, что это волнует только ее, а значит, не стоит стараться сохранить настроение. Не случайно именно она заметила, что дверь не закрыта. Этот рабский секс недолго дарил ей открытия.
Этого никак нельзя было сказать о Джералде. Ей не надо было даже поворачивать голову, чтобы посмотреть на его лицо. Оно выражало крайнее возбуждение.
Это глупо, решила она, однако дело не только в том, что глупо: скорее, довольно жутко, хотя она ни за что не призналась бы в этом.
– Джералд, почему бы нам не перестать валять дурака?
Он секунду помедлил в нерешительности, затем пересек комнату и подошел к вешалке, которая стояла слева от двери в ванную. Пока он шел, его лицо прояснялось. Джесси наблюдала за ним с кровати, на которой лежала, раскинув руки. Кольца ее наручников были закреплены на стойках спинки кровати. Каждая рука могла передвигаться на расстояние не больше десяти сантиметров. Не слишком много простора для движения.
Джералд положил ключи на шкафчик – они резко звякнули – и повернулся к ней. Отражения озерной воды солнечными зайчиками плясали на высоком белом потолке спальни.
«Как ты сказал? Это занятие несколько утратило шарм? В нем никогда и не было ни капли шарма!» Джералд ухмыльнулся. У него тяжелое, с медным оттенком лицо под редеющими волосами с начесом, черными, как вороново крыло. Эта его ухмылка всегда производила на нее какое-то странное впечатление, которое она никак не могла объяснить. Это было что-то…
Впрочем, нет, все ясно. В такой ситуации он выглядит как дурак. Видно, как его коэффициент интеллектуальности снижается на десять пунктов по мере расширения ухмылки на каждый дюйм. А когда ухмылка достигает максимальной ширины, ее муж-адвокат выглядит как пациент психиатрической клиники.
Это звучит грубо, но так именно он и выглядит. Когда живешь с мужем почти двадцать лет, не станешь говорить ему, что каждый раз, когда ухмыляется, он слегка похож на дебила. Нет, такие слова ни к чему хорошему не приведут. А вот его улыбка была совершенно иной. У него такая милая улыбка – возможно, именно эта теплая и добродушная улыбка когда-то привлекла ее. Она напоминала улыбку ее отца, когда тот сидел в кругу семьи и рассказывал свои истории, потягивая предобеденный джин с тоником.
Но ухмылка Джералда была совсем другой. Джесси подумала, что эта ухмылка появлялась у него непроизвольно в ситуациях определенного рода. Ей, когда она лежала на кровати с поднятыми руками и в бикини, усмешка казалась определенно глупой. Даже.., дебильной. Он совсем не походил на плейбоев из мужских журналов, которых он обожал в своей затянувшейся девственности: он превратился в адвоката с румяным и слишком большим лицом под начесом, ничуть не скрывающим неизбежное появление лысины в ближайшем будущем. А сейчас к тому же он выглядел как дебил с напряженным пенисом, вздымающим шорты. Не слишком заметным к тому же…
Хотя величина, собственно, не была главным фактором. Больше всего раздражала его ухмылка. В ней не появилось ничего человеческого, а это значило, что Джералд не воспринимал ее просьбы и протесты всерьез. Она должна была протестовать; таковы были, по его мнению, условия игры.
– Джералд, ну прошу тебя!
Ухмылка стала шире. Открылись еще несколько зубов, а КИ упал еще на десять пунктов. И он по-прежнему ее не слышал.
Не слышал – она была уверена в этом. Джесси пока не могла прочесть его, как книгу, – она полагала, что для этого требовалось больше семнадцати лет супружеской жизни, – но часто очень ясно представляла, какие мысли бродят в его голове. И если бы она не умела это делать, многое в их супружеской жизни пошло бы наперекосяк.
«Но почему же он совсем не понимает тебя? Как он не понимает, что всему есть предел?» Джесси испытывала странное раздражение. В ней всегда звучали какие-то голоса – она полагала, что все люди их слышат, просто не говорят об этом, поскольку это что-то сугубо личное, – к тому же все эти голоса были ее старыми приятелями, привычными,как домашние тапочки. Но один голос был новым. И совершенно непривычным.., странным. Это был сильный и нетерпеливый голос. И он снова заговорил, отвечая на собственный вопрос: «Нет, черт побери, дело не в том, что он не понимает тебя, а в том, что он и не желает тебя понимать!» – Джералд, правда, мне это не нравится. Открой замки и отпусти меня. И мы займемся тем же, но по-другому. Я сяду на тебя, если хочешь. Хочешь? А то можешь просто лежать с руками за головой, а я сделаю, знаешь, так…
«Ты уверена, что хочешь этого? – спросил новый голос. – Ты действительно уверена, что хочешь близости с этим человеком?» Джесси закрыла глаза, как будто так она могла заставить голос замолчать. Когда она снова открыла их, Джералд стоял у ее ног в нетерпении. Его ухмылка стала еще шире: открылись последние зубы с золотыми коронками симметрично по краям рта. Джесси вдруг поняла, что не просто не любит эту дурацкую ухмылку, – она бесит ее.
– Я отпущу тебя.., если ты будешь хорошей девочкой, Джесси. Ты ведь умеешь быть хорошей, а?
«Уже было, – шепнул новый умный голос, – все это было и надоело».
Джералд поддел большими пальцами резинку трусов, и они слетели на пол, миновав инструмент любви. Это была не та замечательная любовная машина, которую она нашла в раннем возрасте на страницах «Фанни хилл», но нечто скромное, розовое и мягкое – пять дюймов заурядной эрекции. Два или три года назад во время одной из своих редких поездок в Бостон она видела фильм под названием «Живот архитектора». Она подумала: "Ну вот, а теперь я смотрю «Член адвоката». Она вынуждена была стиснуть зубы, чтобыне расхохотаться. Это было бы совсем неуместно.
Затем пришла мысль, от которой смеяться совсем расхотелось: он не осознает, насколько все это серьезно, потому что она, Джесси Мэхаут Бюлингейм, жена Джералда, сестра Мэдди и Уилла, дочь Тома и Салли, бездетная, вообще отсутствует. Она просто перестала существовать для него в тот момент, когда ключи с тонким лязгом защелкнули наручники на ее запястьях.
Дешевые порнографические журналы, которыми он увлекался в юности, уже давно уступили место стопке толстых иллюстрированных изданий в нижнем ящике стола. Женщины, запечатленные на снимках, из одежды имели на себе только жемчуг – и больше ничего; они позировали на четвереньках, задрав задницы, на толстых коврах из медвежьих шкур, а мужчины с сексуальным оборудованием, в сравнении с которым инструментарий Джералда казался просто невинным, внедрялись в них сзади. А на задних обложках этих журналов между колонками телефонов с предложениями интимных услуг приводилась информация об идеальных пропорциях женского тела. И Джесси вспоминала сейчас об этих человекоподобных на фотоснимках, их позах и лицах без проблесков человеческих чувств с недоумением, которое постепенно сменял ужас. Внутри нее как бы вспыхнул яркий свет, и картина, им освещенная, была гораздо страшнее этой глупой игры, в которую они играли в летнем коттедже у озера, когда лето уже окончилось, спряталось где-то до следующего года…
Но эти мысли не мешали ей слушать. Вот птица заверещала вдалеке и, судя по звуку, полетела: возможно, до нее было больше мили. Слышался шум работающей бензопилы в дальнем лесу. Ближе к озеру Кашвакамак гагара прокричала звонко и протяжно в голубое октябрьское небо перед отлетом на юг. Еще ближе, где-то тут, на северном берегу, залаяла собака. Этот резкий, прерывистый звук показался Джесси приятным. Значит, кто-то еще здесь, рядом, несмотря на октябрь. И этот дверной стук и скрип, протяжный, как слова в беззубом рту; Джесси почувствовала, что если это будет продолжаться долго, она сойдет с ума.
Джералд, голый, но в очках, на коленях полз к ней по кровати. Его зрачки блестели.
У нее мелькнула мысль, что именно из-за этого блеска глаз она продолжала игру так долго, хотя первоначальное любопытство давно иссякло. Долгие годы прошли с тех пор, как она в последний раз видела этот блеск в глазах Джералда, когда он смотрел на нее. Джесси неплохо выглядела. Она умела держать вес и сохранила фигуру, однако его интерес к жене все равно улетучился. Что там говорится в старых притчах о привычке, которая порождает презрение? Это не относится к возвышенной любви, во всяком случае, такой, которую воспевали поэты-романтики – их она проходила в колледже, но жизнь, увы, полна суровой прозы, о которой Перси Шелли и Джон Ките никогда не писали. Может быть, потому, что эти поэты-романтики умерли почти юными, так никогда и не достигнув возраста зрелости, в отличие от них с Джералдом.
Однако все это вообще не имело значения здесь и сейчас. Важно было то, что она зашла в этой игре гораздо дальше, чем хотела, уступая горячечному блеску в глазах Джералда. Благодаря этому блеску она чувствовала себя юной, очаровательной и желанной. Но…
«…Но если ты думаешь, что у него загораются глаза потому, что он видит тебя, ты очень ошибаешься, милая. Или ты хочешь ошибаться. И теперь ты должна решить – здесь и сейчас решить, будешь ли ты и впредь позволять ему унижать себя. Ведь именно так ты себя чувствуешь? Униженной?» Она вздохнула. Да. Именно так.
– Джералд, я серьезно, прошу тебя. Она сказала это громче, и впервые огонек в его зрачках, вспыхнув, погас. Слава Богу. Вроде бы он ее услышал. Так что все, возможно, еще обойдется. Нет, никогда она не почувствует себя рядом с ним упоительно и великолепно – уже много времени прошло с тех пор, когда жизнь была упоением… Огонек погас, и через секунду снова явилась идиотская ухмылка.
– Я заставлю тебя уважать меня, моя гордая красотка, – сказал он.
Он произнес это, выговорив слово «красотка» с интонацией плохого актера, отрабатывающего роль в викторианской мелодраме.
«Пусть он сделает свое дело. Дай ему это сделать и точка».
Это был знакомый внутренний голос, и она решила последовать его совету. Она не знала, оправдает ли ее Пюрия Стейнем, да и наплевать на нее. Совет был практичен, вот и все. Laisser passer и точка.
Теперь его рука – его мягкая рука с короткими пальцами и такой же розовой кожей, как на члене, – протянулась и схватила ее грудь. В этот момент что-то внутри Джесси взорвалось, будто лопнула натянутая струна. Она напряглась всем телом, пытаясь сбросить его.
– Отвяжись, Джералд! Сними эти проклятые наручники и выпусти меня! Это занятие утратило для меня прелесть еще в марте! Я не хочу! Все это смешно и глупо!
Теперь он услышал все, что она сказала. Она поняла это потому, что огонек в его зрачках тотчас угас, как пламя свечи под сильным порывом ветра. Она подумала, что ее слова поразили его. Ведь он долго был хорошим мальчиком в толстых очках, мальчиком, у которого не было свиданий до восемнадцати лет, – именно тогда он и сел на строгую диету, пытаясь задушить растущий живот, прежде чем живот не задушит его. В то время Джералд был второкурсником колледжа, и внешне его жизнь текла размеренно и скучно. Но она-то знала, что его студенческие годы были временем самоедства, именно тогда он начал ощущать глубокое презрение к самому себе и ко всем прочим двуногим.
Успешная карьера адвоката (и женитьба на ней: Джесси полагала, что этот факт сыграл важную роль, возможно, определяющую) восстановила его уверенность в себе и самоуважение, однако она подозревала, что некоторые кошмары так никогда и не переставали его мучить. В глубине сознания они все еще довлели над бедным Джералдом, не способным вскружить голову девчонке, и все те же слова – кстати, среди них и «глупо», и «смешно» – возвращали его снова в этот проклятый колледж, как будто он закончил еготолько вчера… Во всяком случае, так она думала. Психологи могут быть ужасно недогадливыми – просто тупыми, даже когда речь идет об очевидных вещах, так она всегда думала. Но что касается навязчивых идей, тут они часто попадают в точку. Некоторые воспоминания гноят человеческое сознание, как язвы, и некоторые слова – например, слова «глупо» и «смешно» – могут бросить в жар, свести с ума.
Она со страхом ожидала приступа стыда – жгучей волной окатывающего низ живота – и с облегчением отметила, что остается спокойной. «Наверное, я устала притворяться». – подумала она, и эта мысль повлекла другую: надо было посвятить мужа в свои сексуальные фантазии, не пришлось бы поддерживать этот унизительный проект с наручниками. Нет, некоторое необычное возбуждение сопровождало первые эксперименты (с шарфами), и у нее пару раз даже было по несколько оргазмов, что случалось с ней крайне редко. Кроме того, раздражали и побочные эффекты – к ним она отнесла это чувство унижения. У нее появились ночные кошмары. Она просыпалась в судорогах страха, и руки ее в ужасе сжимали ее маленькие тугие груди… Она помнила только один из кошмаров, да и это воспоминание было тусклым и смазанным: она играла в крокет голой, и солнце вдруг померкло.
«Все это ерунда, Джесси: об этом ты подумаешь в другое время… Сейчас самое важное – заставить его отвязать тебя».
Да. Потому что это не была их игра – это была игра Джералда, и она включилась в нее только потому, что Джералд хотел этого. Но эта игра ей больше не нравилась.
Снова раздался одинокий крик гагары на озере. Сомнамбулическая ухмылка предвкушения удовольствия на лице Джералда сменилась выражением недовольства. Его взгляд как бы говорил:
«Стерва, ты сломала мою игрушку».
Джесси вспомнила, когда на его лице последний раз мелькнуло то же выражение. В августе Джералд подошел к ней с глянцевой брошюркой и показал «порше», который он хочет купить. Однако она полагала, что Джералд сначала должен сделать вступительный взнос в клуб «Форест-авеню Хелс», поскольку он не раз за последние два года грозился совершить этот шаг.
– Ты пока не тянешь на «порше». – сказала тогда Джесси, зная, что это звучит бестактно.
Однако ей было не до вежливости. В последнее время такое случалось с ней все чаще, это удивляло ее, но Джесси совершенно не знала, что тут можно поделать.
– О чем это ты? – спросил он холодно. Она не стала бы отвечать, потому что знала: когда Джералд задавал подобные вопросы, они всегда были риторическими. Содержание скрывалось в подтексте: «Ты расстраиваешь меня, Джесси. Ты не играешь в нашу игру».
И все же она не стала себя сдерживать и предпочла ответить на вопрос:
– Это означает, Джералд, что тебе зимой исполнится сорок шесть, независимо от того, есть у тебя «порше» или нет, и что у тебя лишних тридцать фунтов.
Да, это было жестоко, она могла бы этого не говорить, однако в то мгновение, когда Джералд протянул ей сверкающую брошюру, она увидела стеснительного розоволицего мальчика в плавках на бортике бассейна и дала ему шлепок.
Джералд выхватил у нее брошюру и вышел молча. Вопрос о «порше» больше не поднимался с тех пор, но она часто читала обиду в его взгляде.
Теперь его обида стала еще более острой.
– Ты сказала, что это смешно и глупо. Именно так.
Неужели она это сказала? Видимо, да. Это ошибка. Вроде неловкого шага – раз! – и поскользнулся на кожуре от банана. Но как сказать об этом мужу, у которого, как у капризного ребенка, отвисла нижняя губа?
Она не стала оправдываться, отвела глаза.., и увидела нечто, что ей уж и вовсе не понравилось. Обида тут была ни при чем. Похоже, дела обстояли куда хуже…
– Джералд, я просто не…
– ..не хочешь этого, да? Черт, какая прямота, а? Я взял отгул, значит, у нас целый день. А если прибавить ночь и утро, получается совсем неплохо… – Он обдумал этот факт, а потом повторил:
– Ты сказала, что это смешно и глупо?
Она стала измученно оправдываться («Нет, нет, у меня просто голова болит: у меня сейчас эти чертовы предменструальные колики; я все же женщина, и у меня может резко меняться настроение! Сейчас, когда мы остались одни в этом доме в глуши, ты пугаешь меня, ты такой жестокий и безжалостный, ты крутой парень, ты…»), и эта ложь питала его эгоизм.
Внезапно ее новый внутренний голос заговорил громко, и Джесси была поражена тем, что он звучал сейчас так же спокойно и решительно, как никогда раньше.
И он казался ей удивительно знакомым.
– Ты прав, я действительно это сказала. То, что раньше доставляло мне удовольствие, ты теперь делаешь иначе. Я думала, что мы немного попрыгаем на кровати, а потом посидим в тишине на веранде: может, поразгадываем кроссворд вечерком. Это разве оскорбление, Джералд? Ну, как ты думаешь?
– Но ты сказала…
Последние пять минут она только и делала, что просила, чтобы он выпустил ее, освободил от этих проклятых наручников, но он не реагировал. И ее терпение превратилось в ярость.
– Черт, Джералд, это перестало быть удовольствием в тот миг, когда мы начали, и ты вовсе не был гигантом секса, понял ты!
– Твой ротик.., этот изящный саркастический ротик! Иногда я устаю от…
– Джералд, когда тебе что-то взбредет в голову, ты становиться упрямым, как осел, но в чем моя-то вина?
– Ты мне не нравиться, когда ты такая, Джесси. Нет, такая ты мне совсем не нравишься!
«От неприятности к кошмару – вот как это называется, и самое удивительное, как быстро это произошло». Внезапно она почувствовала ужасную усталость, и в сознании вспыхнула строка из старой песни Пола Саймона: «Мне не нужно ни йоты этой безумной любви».
«Верно, Пол. Ты чуток к движениям души».
– Не нравлюсь – я знаю, пусть не нравлюсь, но сейчас проблема в этих наручниках, нравится тебе или нет, когда я говорю тебе, что я не в настроении. Я хочу, чтобы ты снял эти наручники! Ты слышишь меня?
Она была уже в полуобмороке, но поняла – Джералд не слышал Он все еще сидел на постели, отвернувшись от нее.
– Ты чертовски переменчива, Джесс. Я тебя люблю, Джесс, но не люблю я твой язык. Никогда не любил эти твои словечки!
Он провел левой ладонью по своим пухлым губам и посмотрел на Джесси печально – несчастный старина Джералд: совсем пропал с женой, которая затащила его в этот дальний лес, а теперь не желает выполнять супружеские обязанности. Бедняга Джералд, который совершенно не выказывает признаков желания взять ключи от наручников со шкафчика около ванной.
Ее обуревали противоречивые чувства, нечто вроде гнева и страха. Когда-то она уже испытала подобное. Когда ей было 12 лет, ее брат Уилл подшутил над ней на дне рождения. Она всерьез испугалась, все их друзья это видели, и они стали хохотать: «Ну, как смешно! О, здорово, синьора!» Но ей было вовсе не здорово и не смешно.
Уилл хохотал больше всех, он просто согнулся пополам, упершись ладонями в колени, а его волосы свесились к полу. Это было через год после появления «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Уилл отрастил длинные волосы, из-за которых он и не видел, как она разозлилась… Обычно Уилл очень чутко реагировал на ее настроение и состояние. И он смеялся так долго, а ярость заполняла Джесси, пока не овладела ею полностью, и она поняла: необходимо что-то сделать, иначе просто взорвется. Поэтому она сжала свой маленький кулачок и ткнула им прямо в лицо своему любимому брату, когда тот наконец поднял голову и посмотрел на нее. От этого удара он отскочил и упал, как кегля, а потом по-настоящему разревелся.
Позже она убеждала себя, что он плакал больше от неожиданности, чем от боли, но и в свои двенадцать лет она понимала, что это не совсем так. Она рассекла брату губы, ему было чертовски больно. За что? За то, что он совершил глупость? Однако ему было только девять лет, а в этом возрасте все мальчишки глупые. Нет, дело не в его глупости. Это был ее страх – страх, что если она не сделает что-нибудь с этой мерзкой жабой стыда и гнева, то взорвется. В тот день она открыла одну важную истину: в ней был запретный колодец, и вода в этом колодце отравлена; когда Уилл задел ее – опустил ведро в колодец, оно вернулось с грязью и ядом. Она в тот момент его ненавидела и знала, что именно ненависть и нанесла удар. Именно этот взрыв ненависти напугал ее. И даже теперь, через многие годы, она.., она все еще была зла на него за ту проделку.
– Я не хочу обсуждать этот вопрос, Джералд. Просто возьми ключи от этих паскудных штук и отомкни их!
И тут он сказал нечто, настолько потрясшее ее, что поначалу она даже не поняла его слова:
– А что если я этого не сделаю?
Первое, что она заметила. – изменение тона. Обычно он говорил ровным мягким голосом, как бы увещевавшим: «Все это я устроил, как все здесь мило, не так ли?» Теперь это был какой-то низкий, мурлыкающий голос с едва сдерживаемой злобой, голос, которого она не знала. Блеск снова зажегся в его зрачках – тот самый горячий, искристый блеск, который зажег когда-то ее. Она не могла разглядеть его хорошо, – глаза Джералда за стеклами очков в толстой оправе были опущены, – но блеск был. Он точно был.
С ее мужем происходило что-то странное. Или это всего лишь разыгралось ее воображение?
Она перебрала в уме весь их странный разговор, пока не остановилась на последнем, что он сказал, – на этом странном вопросе «А что, если я этого не сделаю?». Она отшелушила тон и теперь дошла до смысла слов; как только она поняла, что он имел в виду, страх и ярость отступили. Где-то в глубинах ее подсознания ведро опускалось в колодец за следующей порцией грязи – грязи, в которой кишели микробы, столь же ядовитые, как слюна гадюки.
Кухонная дверь снова заскрипела, и опять послышался лай собаки в лесу, но уже ближе. Это был одинокий, безысходный лай. Если слушать его долго, наверняка начнется мигрень.
– Слушай, Джералд, – снова прозвучал ее новый голос. Она прекрасно понимала, что голос мог бы выбрать и более подходящее время для своего первого появления: сейчас она лежала в тонких нейлоновых трусиках и наручниках, прикованная к кровати, в одиноком летнем доме на пустынном берегу озера Кашвакамак; и тем не менее она восхищалась этим голосом. Почти против воли она восхищалась им. – Ты слышишь или нет? Ты не очень разговорчив, в основном говорю я, однако сейчас действительно важно, чтобы ты услышал меня. Ты.., ты наконец слышишь?
Он стоял на коленях на кровати, глядя на нее так, как будто она представляла собой некий новый, неведомый ему род грязи. Его щеки со сложным узором тонких розовых морщин раскраснелись. Морщины появились и на лбу. Лоб потемнел, а родинка на нем стала почти незаметной.
– Да, – сказал он, и его новый мурлыкающий голос произнес это слово как «да-уаа». – Я слушаю, Джесси. Слушаю.
– Хорошо. Тогда ты подойдешь к шкафчику и возьмешь эти ключи. Ты отомкнешь сначала вот этот, – она приподняла правый наручник до уровня спинки кровати, – а потом вот этот, – она приподняла левый наручник. – Как только ты сделаешь это, мы займемся любовью, и будет это столько раз, сколько ты сам захочешь, прежде чем мы решим вернуться к нашей нормальной жизни в Портленде.
«Бессмысленно, – подумала она. – Это уже невозможно – нормальная жизнь в Портленде…» Может быть, она слишком драматизировала ситуацию, но беспомощность, которую она испытывала, продолжая оставаться в наручниках, усугубляла ее состояние. Однако ее новый голос не шутил, и она слышала теперь, как в нем нарастает ярость.
– А если ты будешь и дальше издеваться надо мной, я пойду отсюда прямо к сестре и узнаю, кто заставил ее развестись. Я не шучу. Я не желаю больше играть в эту игру!
Но теперь с ним происходило нечто совершенно невероятное, она ни за что не поверила бы, если бы не видела сама: ухмылка снова появилась на его лице, и эта ухмылка не делала теперь Джералда умственно отсталым. Сейчас он сильнее прежнего смахивал на опереточного злодея.
Его рука проползла вперед и потрогала ее левую грудь, потом сильно сжала ее. Он завершил эту операцию, ущипнув сосок, чего никогда раньше не делал.
– О Джералд! Это больно! Он улыбнулся со знанием дела и сказал, продолжая все так же ужасно ухмыляться:
– Хорошо, Джесси. Очень хорошо… Я имею в виду всю эту историю. Ты могла бы стать актрисой. Или проституткой. Из дорогих. – Он помедлил, потом добавил:
– Я полагаю, что это комплимент.
– Боже, о чем ты говоришь!
Она что-то начала понимать. Теперь она была действительно напугана. В спальне таилось что-то дурное, бродило, металось, как черный призрак…

Скачать книгу: ИГРА ДЖЕРАЛДА [0.15 МБ]