Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

Он уронил голову на грудь и качнулся вперед – пришлось схватить его за плечи, чтобы удержать от падения. Впрочем, это не имело никакого смысла. Укладывая мистера Хартлоу на скамью, я уже понял – он умер.
Я поднял фонарь и посмотрел на его лицо.
Фонарь горел слабо, но даже в неярком свете я смог увидеть на щеке старика красную полоску.
Теперь я точно знал, что убило мистера Хартлоу.
Я опустился на корточки, поднял фонарь как можно выше и, используя спинку скамьи как щит, вгляделся в темные заросли кустов и в затененное пространство между деревьями. Но для того чтобы определить отдельные виды растений, света не хватало. Это вполне могли быть самые заурядные ростки ольхи, платанов, молодые дубки или юные каштаны... но, с другой стороны, темные заросли могли таить в себе совсем иных представителей растительного мира – гораздо более зловещих и смертельно опасных.
Я знал, что помочь мистеру Хартлоу уже невозможно. Теперь у меня была одна цель – связаться как можно скорее с Ньюпортом и предупредить об опасности штаб по чрезвычайным ситуациям.
Слегка пригнувшись, я помчался назад к коттеджу. Тут-то все и началось. Послышались глухие, похожие на барабанную дробь удары дерева о дерево. Распознавать этот звук учили всех детей чуть ли не с пеленок.
В живой изгороди рядом со мной раздался шелест. Пригнувшись еще ниже, я припустился быстрее. Прямо передо мной лежала лошадь. Естественно, мертвая.
Чуть дальше я заметил пару болотных сапог. Сапоги торчали из растущих вдоль дороги кустов. В кустах, наверное, лежал Том Аткинсон, поскольку там же серебрилась выпавшая из корзины рыба. Том так и не смог донести до дома свой последний улов.
Барабанная дробь становилась все громче. Тук-тук, тук-тук, тук-тук... Этот звук мог свести с ума.
Я заметил дом, на котором висел знак почтовой службы, и побежал к нему, следя краем глаза за чудовищной тенью, передвигающейся судорожными рывками вдоль дороги. Вбежав в здание, я закричал:
– Эй! Есть здесь кто-нибудь?
Ответом было молчание, такое же давящее, как и окружающая меня тьма.
Похоже, во всей деревне, кроме меня, никого не осталось. Я заметался в поисках радиопередатчика, на стенах плясали отбрасываемые фонарем тени. Наконец мне удалось найти комнату, служившую переговорным пунктом. Усевшись перед маленьким аппаратом, я повернул тумблер и уже через несколько секунд увидел сквозь вентиляционные отверстия кожуха красноватое свечение радиоламп. В окне над моей головой раздался знакомый стук. Прикрыв лицо сборником инструкций, напечатанным шрифтом Брайля, я подскочил к окну, захлопнул створки и опустил шпингалет.
Теперь наконец я мог вызвать помощь.
Я нажал кнопку и заговорил в микрофон:
– Срочно вызываю штаб по чрезвычайным ситуациям на девятой частоте. Алло, штаб, вы меня слышите? Прием...
В ответ – шипение и хрип атмосферных помех.
На какой-то миг мною овладело отчаяние: ответа не будет, я опоздал, остров захвачен.
Взяв себя в руки, я повторил вызов:
– Штаб по чрезвычайным ситуациям, Ньюпорт, отвечайте. Вы меня слышите? Прием... – Мой голос звенел от напряжения.
– Мы вас слышим. Просим освободить частоту и прекратить передачу.
В голосе радиста я почувствовал бесконечную усталость. Наверное, работал всю ночь.
– Но мне необходимо доложить вам о возникновении чрезвычайной ситуации! Прием...
– О темноте? Благодарим вас, но нам уже все известно. – Радист явно держал меня за идиота. – Прошу освободить частоту, так как я ожидаю сообщение о ряде пожаров. Поэтому еще раз прошу вас выйти из эфира. Конец связи.
– Черт бы тебя побрал! – заорал я, начисто забыв об этикете радиопереговоров. – Ты можешь меня выслушать или нет?!
– Сэр, я понимаю вашу обеспокоенность, но власти рекомендуют всем набраться терпения. Судя по всему, мы имеем дело с необычайно плотным облачным слоем, не пропускающим солнечный свет. Поэтому прошу вас выключить...
– Да нет же... выслушай меня! Я хочу доложить совсем о другом. Прием...
– Ну что же, докладывайте, – неохотно согласился голос.
– Меня зовут Дэвид Мэйсен, и я говорю из Байтуотера. Я хочу доложить вам о вторжении триффидов.
Возникла пауза, нарушаемая лишь потрескиванием атмосферных помех.
Немного помолчав, штаб все же ответил. Теперь в голосе радиста можно было уловить смесь изумления и недоверия.
– Повторите, мистер Мэйсен. Мне послышалось, что вы употребили слово «триффиды». Возможно, я ослышался? Прием...
Что-то ударило над моей головой в закрытое окно.
– Нет, вы не ослышались. И пока мне не докажут обратное, я не перестану утверждать, что на остров напали триффиды.

Глава 3
Глаз урагана

Более двадцати лет назад мой отец Билл Мэйсен, коротая бесконечно долгую снежную зиму, составил очень личную летопись своих мытарств после дня Великого Ослепления и появления триффидов. Теперь его труд стал настольной книгой не только для колонистов острова Уайт, но и для тех, кто предпочел поселиться на островах Чэннел. Отпечатанную на мимеографе книгу в ярко– оранжевой бумажной обложке все узнавали с первого взгляда. Наряду с принадлежащей перу Элспет Кэри «Истории колонии» и кинохроникой Матта и Гвинн Ллойд, запечатлевших на пленке повседневную жизнь колонистов, книга отца является великолепным отчетом о событиях, которые привели нас на остров. Мы относительно спокойно существовали в своей крепости, когда весь остальной мир страдал под пятой триффидов, первоначально объявленных «чудесным видом способной к хождению флоры» и ставших через несколько лет нашей судьбой, нашим роком, грозящим гибелью роду человеческому.
Само собой разумеется, что я еще мальчишкой прочитал творение отца, с превеликим изумлением обнаружив, что мой веселый оптимист и иногда чересчур занятый папа – не только «папа», но и тот самый знаменитый на всю колонию Билл Мэйсен.
Мне никогда и в голову не приходило, что я когда-нибудь засяду писать что– то отдаленно напоминающее его книгу. До сих пор мне приходилось составлять лишь сводки погоды, записывать скорость ветра и проводить штурманские вычисления. Делал я это, как правило, на обороте конверта или на бумажных пакетах для сандвичей, украшенных не слишком живописными отпечатками замасленных пальцев.
И вот сейчас я сижу за столом, передо мной – стопка белой бумаги. Я задумчиво постукиваю карандашом по зубам, размышляя о том, как, дьявол их побери, связно изложить все те странные – а порой и кошмарные – приключения, которые мне пришлось пережить после того рокового двадцать восьмого мая Тридцатого года от Гибели цивилизации.
Это был день, когда я проснулся во тьме. День, когда триффиды снова вторглись на наш безопасный прежде остров.
Некоторые считают, что второе пришествие триффидов не случайно совпало с тем временем, когда ночь отказалась уступить место дню. Одни видят в этом руку Дьявола, другие, напротив, – промысл Творца, воздающего людям за их грехи. Я, увы, не в силах пролить свет – прошу прощения за неумышленный каламбур – на эту темную историю. Тем не менее в моей памяти крепко засел один пассаж книги отца, в котором он пытается осмыслить тот факт, что люди ослепли именно тогда, когда бесчисленные орды триффидов вырвались на волю из садов и с ферм. «Совпадения, конечно, происходят постоянно, – писал он, – но люди их просто не всегда замечают...»
Словом, совпадение ли это или промысл Божий, я не знаю, а знаю только, что пытаюсь что-то сочинить, оказавшись совсем не в том мире, в котором вырос и к которому привык.
За стенами завывает ледяной ветер. Крики чаек, похожие на вопли баньши, то и дело напоминают мне о том, что я, несмотря на отсутствие литературного дара, обязан написать эту книгу.
Я старательно запишу все, что со мной случилось.
И начну самого начала...
Детство мое было безоблачным. Я рос среди пологих меловых холмов и зеленых полей острова Уайт. Это небольшое пятнышко плодородной земли стало островом каких-то шесть тысяч лет назад, когда уровень моря поднялся и вода затопила долину, ныне известную как пролив Те-Солент. Со времени своего возникновения остров был убежищем для доисторических охотников и собирателей, римских крестьян, именовавших его Вектис, беглецов саксов. При королеве Виктории Уайт стал излюбленным курортом многих аристократов, включая лорда Теннисона, с присущим великому поэту пафосом заявившего: «...а воздух меловых холмов там стоит больше, чем шесть пенсов пинта!» И вот в наше время остров Уайт стал убежищем для тех, кто смог бежать с Британских островов или Большой земли, как стали называть их сейчас. Я немало удивлен, что запомнил кое-что из уроков истории, которые давным-давно давал мне мистер Пинз-Уилкс. Бедный мистер Пинз-Уилкс делал все, чтобы вложить в меня хотя бы минимум гуманитарных знаний. Думаю, мой старый учитель, уже вкушающий заслуженный покой на небесах, был бы изумлен моими познаниями не меньше, чем его нерадивый ученик. Помню, как он много-много раз возводил в отчаянии к небу свои невидящие глаза, ибо, как это ни печально, моя память удерживала исторические факты столь же надежно, как решето – воду.
Наша семья, состоявшая из меня, папы, мамы и двух малолетних сестриц, занимала большой дом в самом сердце острова Уайт в поселении Арреттон, насчитывающем сорок пять жителей.
Став немного старше, я частенько отправлялся в пестревшие маком поля с целью лучше узнать округу и разыскать наконец Мантун.
Мантуном я назвал рожденный моим воображением давно исчезнувший сказочный город, и эта детская фантазия ставила в тупик моих родителей. В то время, когда дождь или болезнь удерживали меня дома, я брал в свою пухлую ручонку карандаш и рисовал скопления высоких домов, весьма похожих на бамбуковое удилище – такими тонкими и длинными они у меня получались. Когда родители спрашивали, что нарисовал их сынок, я с гордостью отвечал:
– Мантун!
Мое воображение выходило за рамки обычного, и то, что с младых ногтей занимало меня, приводило в недоумение других.
Отец в основном работал дома – в оранжерее или в лаборатории. Он с большим тщанием выращивал и препарировал триффидов, внимательно изучая малейшие особенности их строения. Когда мне было пять или шесть лет, я с интересом наблюдал, как папа смешивает различные питательные вещества, растворяет их в воде и подкармливает растения с помощью лейки. Он поглаживал листья триффидов так, как другие гладят любимую кошку, а иногда даже что-то бормотал, обращаясь к растению, словно к близкому другу. Я очень долго считал, что отец любит триффидов не меньше, чем остальных членов нашей семьи, и мне пришлось испытать сильное потрясение, когда в возрасте восьми лет я узнал, что он изыскивает способы их уничтожения. Еще больше я удивился, когда папа сказал мне, что хочет истребить триффидов не только в нашей оранжерее, но и во всем мире. Поглаживая ладонью свою прекрасную, чуть серебрящуюся шевелюру, он с упоением рассказывал мне о дефолиантах, гормонах роста, средствах, стимулирующих вырождение клеток, ингибиторах опыления, о триффидах-мутантах с нулевой способностью к воспроизводству и еще о чем-то, столь же занимательном. С моей точки зрения, это была полнейшая галиматья!
Когда мне надоедало слушать лекции, я тянул папу за рукав лабораторного халата и просил помочь мне запустить змея. В ответ на это требование папа, как правило, добродушно улыбался и говорил:
– Дай мне еще десять минут поработать, а потом встретимся на холме.
Подобное отношение сына к рассказам о триффидах, наверное, ясно говорило отцу о будущем его ребенка. В склонном к аналитическому мышлению мозге отца должно было родиться уравнение: «Равнодушие к ботанике (рассказы о триффидах) + отсутствие интереса ко всякого рода науке (тщетные потуги мистера Пинз-Уилкса) = ничтожно малой вероятности того, что сын, следуя по стопам отца, станет биологом».
У меня нет сомнений, что папа втайне лелеял надежду, будто я подобно ему стану биологом и посвящу жизнь истреблению триффидов. Я очень любил отца и изо всех сил старался овладеть как тарабарским языком ботаники, так и по– византийски изощренным миром пробирок, реторт и бунзеновских горелок. Несмотря на все усилия, у меня мало что получалось, и я был для папы в некотором роде загадкой, а может, даже разочарованием. Хотя «разочарование», пожалуй, все-таки слишком сильное слово. Разочарованием это быть не могло – ведь Билл Мэйсен очень любил своих детей и позволял им иметь собственные интересы. Ни папа, ни мама не хотели видеть в нас свои копии. Одна из моих сестричек, правда, унаследовала мамин литературный дар и ее тягу к эпатажу. Сестра сочинила несколько пикантных любовных историй и опубликовала их в «Фрешуотер ревю». Эти рассказы, по словам ее классной дамы, должны были заставить любую приличную девицу семнадцати лет покраснеть. Из записок отца вы, наверное, знаете о том, что мама, находясь в нежном возрасте, сочинила скандальную книжку под названием «Мои похождения в мире секса». «Похождения», конечно, были вымышленными, но сочинение произвело фурор.
Однако позвольте мне вернуться к нашим баранам. Моя несовместимость с лабораторными приборами в полной мере проявилась в один из тех дней, когда я, вернувшись из школы, должен был помогать отцу. Кажется, это был вторник. Мне было всего двенадцать лет, но я все же ухитрился (правда, ненамеренно) создать сильнейшее взрывчатое вещество, смешав в равных пропорциях два таких простых и безобидных компонента, как нерафинированное триффидное масло и древесный спирт. Отец велел поставить мне мензурку в какое-нибудь теплое место, чтобы спирт испарился. Но на меня накатило вдохновение и, чтобы ускорить процесс выделения алкоголя, я решил поставить изобретенную мною смесь на бунзеновскую горелку.
Затем я уселся рядом с горелкой, радуясь своей блестящей выдумке.
Последовавший вскоре взрыв оказался весьма впечатляющим и очень громким. Говорят, что его слышали даже в Доме Материнства в Арреттоне. Огненный столп унес с собой не только большую часть моих волос, но и пост помощника лаборанта.
Волосы вскоре отросли, но в моей черной шевелюре навсегда осталась белая прядь, за что в школе меня прозвали «Снежинка». Вы представить не можете, как я выходил из себя, когда приятели принимались дразнить меня этим дурацким прозвищем.
Позже, в день взрыва, после того как более умелые лаборанты в основном ликвидировали нанесенный мною урон, отец навестил меня в моей спальне. Он стоял надо мной со свечей в руке, и его седые волосы серебрились в ее колеблющемся свете. Думая, что я сплю, он долго смотрел на мою перебинтованную голову, и до меня ясно доносилось его пробивающееся сквозь белую щетину усов дыхание.
Я думал, что сейчас услышу от него весьма красочную оценку своих способностей.
Вместо громких слов осуждения я услышал совсем иные слова. Глядя на меня, папа благодарил Бога за то, что взрывом мне не снесло голову. Справедливости ради следует отметить, что чуть позже доктор Вайссер вытащил из моей физиономии с дюжину серебристых осколков стекла разного размера.
Папа заботливо укрыл мои плечи одеялом и, выражая свою любовь, взял меня за руку.
– Я вовсе не хотел разрушать твою лабораторию, папа.
– Прости, Дэвид. Я тебя, кажется, разбудил?
– Нет. Я никак не мог уснуть.
– Болит?
– Не очень, – придав голосу максимальную мужественность, ответил я. – Просто немного щиплет вокруг глаз.
– Не беспокойся, лекарство, которое дал тебе доктор Вайссер, скоро снимет боль и поможет уснуть.
– Ты сможешь восстановить лабораторию?
– Ну конечно! – Он весело фыркнул и поставил свечу на стол. – Потребовалось добрых два часа, чтобы исправить то, что ты сотворил всего за две секунды. Но сейчас там уже все в порядке. Более того, мне удалось выбить из старого генерала кое-какое новое оборудование, так что благодаря твоим усилиям лаборатория стала даже лучше, чем прежде.
– Наверное, я никогда не смогу стать для тебя хорошим помощником, пап. Думаю, что от Лиссбет и Энни толку будет больше.
– Пусть тебя это не беспокоит. Самое главное, что ты остался цел. Все остальное не имеет значения. Да, о своей шевелюре можешь не рыдать, волосы отрастут. – Может, я вообще не создан для того, чтобы быть ученым? – сказал я, принимая сидячее положение. – Как ты считаешь, не стоит ли мне подумать о другой карьере? Отец улыбнулся, и вокруг его ясных голубых глаз появились веселые морщинки.
– Я тебе как-то рассказывал, что мой отец, царство ему небесное, был бухгалтером в те далекие времена, когда Соединенное Королевство имело в составе своих гражданских служб такое ненавистное всем подданным учреждение, как Налоговое управление. Отец не сомневался, что я пойду по его стопам и стану достойным членом, как он любил говаривать, семейного предприятия. – Папа покачал головой и, по-прежнему улыбаясь, продолжил: – Но я, увы, всегда был не в ладах с цифрами. – Так же как я с ретортами и прочими склянками? – Именно. На пальцах я считал неплохо, но когда меня просили разделить сто двадцать один на семь, являл собой жалкое зрелище. Я пыхтел и чесал в затылке, пытаясь на пальцах произвести это неимоверно сложное арифметическое действие. Отец никогда не критиковал меня вслух, наблюдая, с какими муками я решаю задачи, он лишь все больше и больше краснел. Но в конце концов я все– таки нашел свое призвание. Итак, сын, поверь тому, кто говорит на основании собственного опыта – experto crede, как выразился один весьма достойный древнеримский джентльмен. Наступит день, когда и ты...
Он не закончил фразы, поскольку, видимо, в первый раз узрел то, чем заполнена вся моя комната. Стены были оклеены изображениями аэропланов и дирижаблей. Повсюду валялись модели в разной степени готовности – начиная от примитивных каркасов и заканчивая готовыми самолетами с крошечными моторами. Крылья и фюзеляжи были обтянуты тонкой бумагой, чудесно превращенной в твердую обшивку при помощи специального лака. В самом центре комнаты на рыболовной леске висел прекрасный биплан замечательного клубничного цвета. Эта модель, стартовав в нашем саду, пролетела над Домом Материнства и совершила мягкую посадку на отдаленном поле у подножия мелового холма. Кроме того, комната была завалена разнокалиберными змеями, чертежами, руководствами по авиамоделизму и комплектами авиационных журналов, напечатанных еще до гибели Старого мира. А на столе у окна стоял предмет моей особой гордости и заботы – деревянный самолет с ракетным двигателем, размах крыльев которого после окончания сборки должен был составить добрых семь футов.
Как я уже сказал, папа взирал на все эти предметы так, будто с его глаз только что сняли повязку и он видит дело рук моих в первый раз. И это несмотря на то, что мама постоянно жаловалась ему на безобразное состояние моей комнаты!
Для меня и для отца наступил момент прозрения.
Пилот! Вот кем мне предстоит стать.
Конечно, я был еще слишком молод, чтобы сразу начать учиться на летчика нашего хилого воздушного флота. Но зерно попало на плодородную почву, и я уже видел себя в кабине реактивного самолета, пронизывающего облака высоко над морем и сушей.
Папа делал все, чтобы подогреть мой энтузиазм. Он где-то отыскивал для меня все новые и новые журналы и книги по авиации. Кроме того, он выделил мне мастерскую, где я мог собирать свои нежно любимые аэропланы. Узнав о том, что топливом для ракетного двигателя моего детища является довольно большое количество пороха (пока реактивное чудо не было готово к полету, я хранил порох под кроватью в жестяной коробке из-под бисквитов), и будучи человеком мудрым, папа отыскал для мастерской помещение подальше от дома. Должен признаться, что ракетный двигатель в первый раз я испытал значительно позже, уже после того, как мне пришлось неоднократно сбривать жидкую юношескую поросль под носом и на подбородке. Тем временем я продолжал учиться в школе и делал это с несколько большим энтузиазмом, чем раньше. Я понимал, что для поступления на курсы подготовки летчиков мне потребуется хотя бы минимум формальных знаний. Но к моему большому сожалению, в основе школьного курса лежало изучение триффидов. Их происхождение, жизненный цикл, свойства и та опасность, которую они собой представляют, изучались глубоко и подробно.
В первые годы существования колонии ее обитатели видели в этих растениях лишь злых демонов. На них возлагали вину за гибель Старого мира, наступившую в середине, как тогда говорили, двадцатого столетия. Все толковали лишь о том, каким злом является это растение, как не допустить его на остров и каким способом уничтожить.
Позже население колонии стало подходить к оценке триффидов более взвешенно. По иронии судьбы, которую любой писатель-сатирик счел бы просто очаровательной, мы стали зависеть от триффидов буквально во всем. Они снабжали нас маслом, топливом, кормом для скота и еще, по самому скромному подсчету, более, чем пятью десятками других не менее ценных продуктов. Разумеется, каждого с младенчества учили распознавать это растение. Поскольку я имел счастье быть сыном Билла Мэйсена, известнейшего в мире эксперта по триффидам, учитель чаще других – по крайней мере мне так казалось – вызывал меня к доске. Неужели старик полагал, что познания о триффидах передаются на генетическом уровне? Впрочем, поскольку речь шла о ботанике, мистер Пинз-Уилкс скорее всего считал, что я унаследовал знание об этом виде флоры при помощи какого-то иного природного процесса – осмоса, например. Какое научное заблуждение!
– Мэйсен... – мрачно начинал мистер Пинз-Уилкс. У него было прекрасное оксфордское произношение, хотя голос из-под щегольски подкрученных усов звучал чуть глуховато. – Мэйсен, не мог бы ты изложить нам все, что тебе известно о триффидах?
Этот вопрос он задавал десятки раз.
– Взрослое растение достигает высоты примерно восьми футов, – начинал я бубнить как попугай. – Прямой стебель выходит из воздушного, так сказать... хм-м... корневища цилиндрической формы. На вершине стебля имеется чаша, или... как ее... воронка, внутри которой находится липкая жидкость. В эту жидкость попадают насекомые. Насекомые там растворяются и уже в жидком виде поступают в стебель и корень. Листья у триффидов зеленые и... хм-м... кожистые! У триффидов имеется стрекало... Оно свернуто в спираль и похоже на гигантский свиной хвост (смех в классе). Спираль раскручивается с большой скоростью и как хлыстом бьет по жертве. И... хм-м...
– Еще что-нибудь, Мэйсен?
– Ах да! Стрекало у них ядовитое, и попадание яда на открытые участки кожи вызывают смерть у мужчин и женщин.
– А как насчет детей, Мэйсен? – поинтересовался мистер Пинз-Уилкс.
– И детей тоже.
– А также коров и лошадей, не так ли, Мэйсен? Какими еще плодами премудрости ты можешь с нами поделиться?
У меня всегда создавалось впечатление, что на учителя мои познания глубокого впечатления не производят, поэтому к концу ответа я начинал переминаться с ноги на ногу.
– Может быть, Мэйсен, лучше бы было начать рассказ с происхождения растения? Скажи нам, существовали ли триффиды в то время, когда император Клавдий завоевал Британские острова, что, как тебе, возможно, известно, случилось в сорок третьем году от Рождества Христова? Имеем ли мы право предположить, что сообщение об открытии триффидов было помещено на первой полосе «Acta Diurna», издаваемых в Древнем Риме?
– Нет, сэр.
– Но, может быть, растение вторглось на нашу планету из космоса? Ну, скажем, на хвосте кометы?
– Нет, сэр. Хм-м... принято считать, что триффиды были выведены русскими учеными в конце Второй мировой войны.

Скачать книгу: Ночь триффидов. Триффиды – 2 [0.55 МБ]