Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

"адреса" кумулятивно нагроможденной в герое страсти и остановимся над ней
самой. Любовь, эротика, секс. Может быть, все дело в преодолении
обязательных условностей, запретов, в вызывающей смелости? Здесь классиком,
или, скорее, примером "отваги" может быть "Любовник леди Чаттерлей"
Лоуренса. Но эта книга оставила во мне только неприятный осадок. Эти способы
"опрекраснивания" актов копуляции, эта рустикальная фалличность, воплощенная
в личиости крепкого лесничего ("возврат к природе"!) отдавали не столько
"исследованием Кинси о сексуальном поведении человеческого самца", сколько
попросту художественной фальшью. Ведь художнику, который хочет показать
любовь "с большой отвагой", легко сесть на рифы сладенького сентиментализма.
Лоуренс же доверился методу простейшему: он пошел в противоположном
направлении.
"Любовь окружена лицемерием и ханжеством, следует показать ее во всей
полноте," -- сказал себе автор и взялся за дело. Туда, где до сих пор
преобладало piano, приглушение или вообще цезура умолчания, он ввел
физиологию. Спор о том, является ли повесть порнографией, горел долго;
разрешение этого спора меня мало трогает, ибо -- порнография это или нет --
в художественном отношении получился блин. Сначала, сколько мог, автор шел
вдоль анатомической дословности, потом надстроил над ней "возвышенные"
комментарии, гимиы в честь "красоты обнаженности"; в своей заносчивости он
даже на гениталии обратил внимание, но ничего не могло его спасти -- никакая
"сублимация как противовес скабрезности" -- от художественной неудачи; при
таких предпосылках не убережет писателя ничто, кроме иронии. Почему? Прежде
всего потому, что писатель является наблюдателем, невозможным уже из самых
глубоких основ эротики. Это слово позволит нам понять одну из самых
существенных трудностей в изображении сферы половой жизни. Какими бы
способами писатель ни пытался укрыть следы своего присутствия, оно само,
представленное любовной сценой, свидетельствует, что он -- в определенном,
психологическом смысле -- был там. И это как раз та роковая ошибка фигуры
"подсматривающего", которой, собственно, не избежал Лоуренс. Единственный
выход -- жанр дневника, воплощение в рассказчика до конца, рассказ от
первого лица; к сожалению, это устраняет только половину днссонанса,
поскольку второй "подсматривающий", каким выступает читатель, остается на
месте. Следовательно, самому участвовать, выражаясь неловко, в половом акте
как одному из партнеров -- это нечто совершенно иное, чем на такую сцену
смотреть со стороны. Половой акт, чтобы быть избавленным от оттенка малейшей
анормальности, должен быть герметично интимным. В литературе, естественно,
это невозможно. Отдавая себе более или менее отчет в обязательности введения
в границы крайней интимности, какая может быть уделом только двоих,
назойливого читателя, писатели прибегали к различным ухищрениям. Результаты
же, как правило, плачевны. Поскольку внешний, физический вид копуляции
чем-то прекрасным, эстетически возвышенным в книге сделать невозможно,
употребляются средства стилистические, которые тут же демаскируют
"замазанные" места.
Обычно (а здесь уже определенная традиция!) писатель прибегает в
определенных местах к "пропуску", убегая от фактов физиологии в предложения
извещающие, общие, которые должны свидетельствовать о переживаемом в данный
момеят героями повествования блаженстве (что невозможно, потому что между
называнием и переживанием ощущений нет мостов). В других случаях опять
вводится сомнительного качества поэтическая символика, метафора, охотно
черпаемая из определенных явлений природы, таких, как океан, например, и
перед нами тогда какие-то волнения, ритмы, проваливания, затеривания и тому
подобное. Но явность убожества таких приемов я считаю очевидной до
банальности. Существенной причиной поражения является третья пара глаз,
которые закрыть невозможно -- глаз читателя, и ни ретирада в убогую лирику
-- как эквивалент оргазма, ни цитирование учебника сексологии -- с
художественной трансфигурацией не имеют ничего общего. Это подлинная
квадратура круга и кроме того -- переход от одной крайности, ханжеского
лицемерия, к другой, пытающейся украсить факты физиологии. Тем временем
каждый врач знaeт, чтo человек, переживающий сексуальное блаженство, не
является ни Аполлоном Бельведерским, ни Венерой Милосской, и писатель,
стремящийся к "верности природе", к последовательному бихейвиоризму, сам
себя обрекает на укладывание мозаикн из элементов, носящих научные названия
тумесценции, фрикции, оргазма, аккомпанимент которых в сфере всех органов
чувств и эффектов, вокальиых в том числе, с симфонией сравнить трудио. Что
же остается? Или компромисс эстетики с физиологией (а в искусстве
компромиссы, как известно, дорого обходятся автору!) и возможность обвинения
в порнографии (с художественной, а не моральной точки зрения она является
одним из "низких приемов"; аналогично, например, "изображение жизни высших
сфер" или "устройство неслыханной карьеры с помощью бедной девицы" и т.п.),
либо, как способ, найденный относительно поздно, сознательное акцентирование
животной, тривиальной стороны, вследствие чего вся история, по крайней мере,
настолько отвратительна для читателя, что этот способ изображения не
доставляет ему удовольствия. Когда партнерша похожа больше на ведьму, чем на
кинозвезду, а партнер -- грязный тип, у которого для верности еще и изо рта
воняет, шансы развратить падают до нуля и остается на месте только тезис
"показывания подлинной грязи жизни".
Такого рода антипорнография вследствие своей псевдофилософской
претенциозности выступает как художественная "тoнкocть". Этим я и закончу
это огромное отступление о "копуляционизме", в ловушку которого привела
некоторых художников школа бихейвиоризма; но я должен буду вспомнить еще два
особых обстоятельства. Выше я одним словом упоминал о конкретном шансе,
каким является курс на иронию. Насмешка, иеотъемлемо связанная с описанием
акта или даже с заменяющим его описанием, может быть художественно ценной.
Из наших прозаиков охотнее других прибегал к этому приему, правда в
несколько гротескном плане, Виткаций. Спасение здесь реальное, не
лицемерное, ибо в сaмoм контрасте сексуальных переживаний с их обязательной
"извнешносью" содержится среди прочего и искра комизиа, которая возникает
часто там, где исключительная приподпятость (а это ведь атрибут любви)
кульминирует в какой-то своей противоположности. Раз я yж так разговорился,
вынужден это рассуждение вести дальше. С точки зрения конструктора, который
любое творение рассматривает как целое, всякий элемент, в том числе и наш
сексуальный контакт будет художественно безупречным лишь в том случае если
характеризуется в отношении целого определенной подчиненностью. Если
доброжелательный читатель обратит внимание, что я до сих пор, как мог,
старался не быть скабрезным, то он позволит мне, вероятно, объяснить
вышесказанное иа примере, взятом, так сказать, поблизости анатомии.

Физиологическая функция, оторванная в произведении от психосоциальной
ситуации человека, не будет, конечно, смешной, разве что для простака, но

Скачать книгу: Лолита, или Ставрогин и Беатриче [0.03 МБ]