Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное

арестовываем судно и команду",- приказал майор. Я перевел.
Шкипер часто закивал, а может быть, у него затряслась
голова. Он снова сложил ладони перед грудью и заговорил
быстро и неразборчиво. "Что он говорит?"- Спросил майор.
Насколько я понял, шкипер просил отпустить шхуну. Он
говорил, что они не могут вернуться домой без рыбы, что все
они умрут с голода. Он говорил на каком-то диалекте, вместо
"ки" говорил "кси", вместо "пу" говорил "ту", понять его
было очень трудно..."
Иногда мне кажется, что такое я мог бы писать
километрами. Но это скорее всего не так. На километры можно
тянуть лишь то, к чему вполне равнодушен.
Через неделю, когда мы расставались, шкипер подарил мне
томик кикутикана и "человек-тень" эдогавы. Вон они стоят
рядышком, поронайскому дому культуры они были ни к чему.
"Человек-тень" - первая японская книга, которую я прочитал
от начала до конца. Нравится мне хираи таро, недаром он взял
такой псевдоним: эдогава рампо - эдгар аллан по...
А четвертая библиотека осталась у клары. И господь с
ними обеими. Зря, ох, зря заезжаю я сейчас в эту область.
Сколько раз давал я зарок даже мысленно не обращаться к тем,
кто полагает себя мною униженными и оскорбленными. Я и так
вечно кому-то что-то должен, не исполнил обещанного, подвел,
разрушил чьи-то планы... И уж не потому ли, что вообразил
себя великим писателем, которому все дозволено?
И стоило мне вспомнить об этом моем неизбывном
окаянстве, как тут же зазвонил телефон и председатель наш
Федор михеич с легко различимым раздражением в голосе
осведомился у меня, когда я, наконец, намерен съездить на
банную.
Что за разгильдяйство, феликс Александрович, говорил он
мне. В четвертый раз я тебе звоню, говорил он, а тебе все
как об стенку горох. Ведь не гоняют же тебя, бумагомараку,
говорил он, на овощехранилище свеклу гнилую перебирать.
Ученых, докторов наук гоняют, говорил он, а тебя
всего-навсего-то просят, что съездить на банную, отвезти
десять страничек на машинке, которые рук тебе не оторвут. И
не для развлечения это делается, говорил он мне, не по
чьей-то глупой воле, сам же ты голосовал за то, чтобы помочь
ученым, лингвистам этим, кибернетикам-математикам... Не
исполнил... Подвел... Разрушил... Вообразил себе...
Что оставалось мне делать? Я снова пообещал ему, что
съезжу, сегодня же съезжу, и с лязгом и дребезгом
гневно-укоризненным швырнули трубку на том конце провода. А
я торопливо вылил из бутылки остатки воды в стакан и выпил,
чтобы успокоиться, подумав с отчаянной отчетливостью, что не
воды этой паршивой надо было бы мне сейчас, а коньяку. Или,
еще лучше, пшеничной водки.
Дело же было в том, что еще прошлой осенью наш
секретариат решил удовлетворить просьбу некоего института
лингвистических, кажется, исследований, чтобы все московские
писатели представили в институт этот по несколько страничек
своих рукописей на предмет специальных изысканий, что-то там
насчет теории информации, языковой какой-то энтропии. Никто
у нас этого толком не понял, кроме разве гарика аганяна,
который, говорят, понял, но втолковать все равно никому из
нас не сумел. Поняли мы только, что требуется этому
институту как можно больше писателей, а все остальное было
неважно: сколько страниц - неважно; какие именно страницы и
чего - тоже неважно; требуется только сходить к ним на
банную в любой рабочий день, прием с девяти до пяти.
Возражений ни у кого не оказалось, многие, наоборот, были
даже польщены возможностью поучаствовать в научно-техничес-
ком прогрессе, так что, по слухам, первое время на банной
были даже очереди и даже со скандалами. А потом все как-то
сошло на нет, забылось как-то, и теперь вот бедняга Федор
михеевич раз в месяц, а то и чаще, теребит нас, нерадивых,
срамит и поносит по телефону и при личных встречах.
Конечно, ничего нет хорошего лежать бревном на пути
научно-технического прогресса, а с другой стороны - ну, люди
ведь мы, человеки: то я оказываюсь на банной и вспоминаю же,
что надо бы зайти, но нет у меня с собой рукописи; то уже и
рукопись, бывало, под мышкой, и направляюсь я именно на
банную, а оказываюсь странным образом каким-то не на банной,
а, наоборот, в клубе. Я объясняю все эти загадочные девиации
тем, что невозможно относиться к этой затее, как и ко
множеству затей нашего секретариата, с необходимой
серьезностью. Ну, какая, в самом деле, может быть у нас на
москве-реке языковая энтропия? А главное, причем здесь я?
Однако же податься некуда, и я принялся искать папку, в
которую, помнится, сложил черновики на позапрошлой неделе.
Нигде на поверхности папки не было, и тут я вспомнил, что
тогда намеревался зайти на банную из "зарубежного инвалида",
куда отправился с кап капычем к нос носычу ругаться из-за
статьи. Но на обратном пути из "инвалида" мы на банную не
попали, а попали мы все в ресторан "псков". Так что искать
теперь эту папку мне, пожалуй, смысла не было.
Но, слава богу, недостатка в черновиках я уже давно не
испытываю. Кряхтя, я поднялся с кресла, подошел к "стенке",
к самой дальней секции, и кряхтя, уселся рядом с нею прямо
на пол. Ах, как много движений я могу теперь совершать,
только натужно кряхтя,- как движений телесных, так и
движений духовных.
(Кряхтя, мы встаем ото сна. Кряхтя, обновляем покровы.
Кряхтя, устремляемся мыслью. Кряхтя, мы услышим шаги стихии
огня, но будем уже готовы управлять волнами пламени. Кряхтя.
"Упанишады", кажется. А может быть, и не совсем "упанишады".
Или не "упанишады" вовсе.)
Кряхтя, я откинул створку цокольного шкафчика, и на
колени мне повалились папки, общие тетради в разноцветных

Скачать книгу: Хромая судьба [0.13 МБ]